Фернан Магеллан. Имя, которое в школьных учебниках пишут с придыханием. Первое кругосветное плавание. Подвиг. Открытие. Герой.
Но все не так очевидно, как кажется. Правда в том, что Магеллана ненавидели. Не туземцы — те, кстати, встретили его вполне мирно. Ненавидели свои. Капитаны, офицеры, матросы.
Ненавидели так сильно, что устроили мятеж, пытались его убить, а когда не получилось — сбежали при первой возможности, прихватив с собой лучшие припасы.
Португалец среди испанцев: ошибка в штатном расписании.
Давайте сразу проясним расклады. Магеллан — португалец. Но плывет он под испанским флагом, потому что его родной король его же и вышвырнул. И вот этот «чужак» получает командование флотилией из 5 кораблей.
Магеллан не из тех, кто спрашивает мнение коллектива. С самого начала плавания он ведет себя подчеркнуто закрыто. На вопрос «куда плывем и зачем?» капитан-генерал отвечает коротко и ясно: Ваша обязанность следовать днем за моим флагом, а ночью — за моим фонарем. И точка.
Испанские капитаны бесятся. Картахена, капитан Сан-Антонио, решает проявить характер. Во время вечернего приветствия он демонстративно опускает звание капитан-генерал, называя Магеллана просто капитаном. Мол, какой ты мне генерал.
Магеллан терпит день, второй. На третий — вызывает всех на ковер. И когда Картахена начинает качать права, португалец делает то, чего испанский дворянин стерпеть уже не мог: хватает его за шиворот и при всех объявляет арестованным.
Командование Сан-Антонио переходит к родственнику Магеллана Алвару Мишките. Обида и злоба у команды вскипают до предела.
Суд Линча в Патагонии: мясо, четвертование и брошенные на смерть.
Дальше — хуже. Флотилия добирается до бухты Сан-Хулиан в Патагонии. Магеллан принимает решение встать здесь на зимовку. И тут же урезает — пайки.
Испанские капитаны понимают: или сейчас, или никогда. В пасхальную ночь 1 апреля 1520 года Кесада с тридцатью вооруженными людьми проникает на Сан-Антонио. Верного Магеллану капитана Мишкиту хватают, одного из офицеров, попытавшегося сопротивляться, Кесада закалывает лично своим кинжалом. Корабль захвачен.
Освобождают Картахену. Мендоса на Виктории тоже присоединяется к мятежу. В руках заговорщиков — 3 корабля из 5.
У Магеллана остается только два: его флагман Тринидад и маленький Сантьяго. Силы неравны. Мятежники диктуют условия: возвращаемся в Испанию.
И вот тут Магеллан показывает, почему, собственно, он — Магеллан. Он не идет на переговоры. Он действует.
Адмирал имитирует согласие и приглашает Мендосу на переговоры на флагман. Но когда шлюпка с Виктории подходит, люди Магеллана хватают гребцов, а на борт Виктории пробираются несколько верных головорезов и убивают мятежников.
Три корабля Магеллана блокируют выход из бухты. Сан-Антонио пытается прорваться, но команда отказывается стрелять по своим. Корабль берут на абордаж.
Дальше начинается то, что историки предпочитают не смаковать. Магеллан устраивает показательную порку. Тело убитого Мендосы четвертуют и вывешивают на виселице, а тех кто остался в живых оставляют на берегу, посреди безлюдной Патагонии. Что стало с этими людьми, не знает никто.
Праведный гнев или паранойя? Казнь за неправильную любовь.
Магеллану кажется, что враги повсюду. И он находит способ подтвердить свою репутацию жесткого человека.
Еще во время стоянки в Рио-де-Жанейро происходит странная и страшная история.
Боцман по имени Антонио Саламон обвиняется в содомии. Магеллан лично утверждает приговор: смерть.
При всей своей суровости, сам Магеллан нелегально провез на борт нескольких индианок. Официально женщинам на кораблях быть не полагалось. Но адмиралу — можно. Двойные стандарты, как они есть.
Тот самый побег: предательство, которое решило все.
Самое страшное предательство ждало Магеллана впереди. После того как экспедиция наконец нашла пролив (тот самый, Магелланов), адмирал отправляет Сан-Антонио на разведку.
Кораблем командует все тот же родственник Мишкита, но реальная власть — у кормчего Эстебана Гомеша. Тот давно уже не верит в успех. Он считает, что Магеллан сошел с ума, что идти дальше — самоубийство.
Гомеш поднимает бунт прямо на корабле. Мишкиту заковывают в кандалы. И Сан-Антонио — самый большой, лучше всего снаряженный корабль флотилии — тайно уходит в обратный путь, в Испанию.
Для Магеллана это удар ниже пояса. Он несколько дней ждет, ищет корабль, не понимает, куда тот делся. А когда до него доходит правда, теряет самообладание. Он собирает офицеров и требует письменного ответа: плыть дальше или вернуться? Обратите внимание: впервые он спрашивает. Впервые он колеблется.
Но отступать уже поздно. Если он вернется сейчас, его объявят предателем и неудачником. Тем более что Гомеш, вернувшись в Испанию, уже поливает его грязью: обвиняет в жестокости, в тирании, в том, что он губил испанцев в угоду своим португальским амбициям.
Магеллан принимает решение идти вперед. И это решение станет для него смертным.
Конец: глупая смерть.
27 апреля 1521 года на острове Мактан (Филиппины) Магеллан совершает роковую ошибку. Он вмешивается в местные разборки. Решает проучить вождя Лапу-Лапу, который отказался подчиняться его союзнику.
С ним высаживается всего полсотни человек. Туземцев — тысячи. Магеллан явно недооценивает противника. Он приказывает не стрелять издалека, а идти врукопашную — мол, испанцы должны показать доблесть.
Итог предсказуем. Вождя Лапу-Лапу опознают по богатому снаряжению. Туземцы целят в него. Копье попадает в лицо. Магеллан выдирает копье и пронзает им одного из нападающих, но оружие застревает в теле. Адмирал пытается выхватить меч, но правая рука уже ранена. Он падает, и его добивают бамбуковыми копьями.
Магеллан погиб. А его экспедиция доплыла до конца без него. Именно те, кто его ненавидел — матросы, предатели, выжившие — они и завершили кругосветку.
Хуан Себастьян Элькано, баск, который участвовал в мятеже в Сан-Хулиане и чудом избежал казни, привел «Викторию» домой. Именно он стал официальным героем, получил пенсию и герб.
А Магеллан?
Ему досталась посмертная слава и репутация тирана, которую пытались оспаривать долгие годы. Но факт остается фактом: свои ненавидели его сильнее, чем любые туземцы. И может быть, в этой ненависти было что-то справедливое. Слишком жесткий, слишком закрытый, слишком уверенный в своей правоте. Такой, которого можно уважать, но невозможно любить.