Выход книги Александра Викторовича М. «Немой Онегин» стал в своё время событием, которое трудно переоценить. Написанный на стыке филологического расследования и исповеди, этот 560-страничный труд заставил говорить о себе не только литературных критиков, но и самую широкую аудиторию. Это не просто комментарий к хрестоматийному тексту — это вызов, страсть и, как точно подметили читатели, «роман о поэме» в лучших традициях пушкинистики.
И вот книжка дошла до меня. Первое, что покоряет в «Немом Онегине» — это смелость и наблюдательность автора. Читатели, выросшие на академических трудах, с удивлением обнаружили, что наука может быть живой. М. не благоговеет перед авторитетами: он спорит с Лотманом, Набоковым и Белинским, но спорит не из желания эпатировать, а из страстной любви к Пушкину: «Чувствуется, что автор писал эту работу с каким-то невероятным личным трепетом», — таково мнение благодарной аудитории, уставшей от сухого академизма.
Книга буквально переполнена открытиями, мимо которых проходили поколения исследователей. Наблюдение о «великом молчальнике» Онегине, произносящем всего полтора десятка фраз за все повествование, переворачивает привычное восприятие. Читатели сравнивают этот процесс с чтением детектива: «Ты думал, что знаешь роман наизусть, а тут внезапно замечаешь то, мимо чего проходил всю жизнь — бегущую Татьяну, ломающую кусты, или скрытый диалог с автором».
Но, читая эту книгу с удовольствием и восхищением не могу, тем не менее, не находить, нельзя сказать, что «погрешности», а скорее субъективности. Вот, например, исследователь расшифровывает побег Татьяны:
«Татьяна прыг в другие сени,
С крыльца на двор, и прямо в сад,
Летит, летит; взглянуть назад
Не смеет; мигом обежала
Куртины, мостики, лужок,
Аллею к озеру, лесок,
Кусты сирен переломала,
По цветникам летя к ручью,
И, задыхаясь, на скамью
Упала...»
Александр Викторович, расшифровывая Александра Сергеевича, утверждает, что Татьяна пробежала так… километра три или полторы версты по-тогдашнему. Но это получается чисто аналитический, сухой подход к поэтическому тексту аки к прозаическому. Однако перед нами не «презренная проза», а стихи, с которыми так нельзя. Они самоценны, ими следует наслаждаться, если они того заслуживают, а не относится ко всему перечисляемому буквально.
А если буквально, то можно предположить, что «Куртины, мостики, лужок, Аллею к озеру, лесок» - это просто то, что промелькнуло перед глазами убегающей Тани.
Впрочем, Минкин пишет для людей, а не для диссертационного совета. Его собственный язык — современный, дерзкий, ироничный — «без заумностей, которые обычно отталкивают от филологических трудов». Те, кто открывал книгу с опаской, опасаясь скуки, признавались, что не могли оторваться. Слог автора превращает разбор рифм и строф в увлекательное путешествие в пушкинскую эпоху.
Да, находятся критики, которые ворчат на «самолюбование» или излишнюю, по их мнению, эмоциональность. Но так ли это плохо, когда филолог наконец-то перестает прятаться за маской беспристрастности? Публика, соскучившаяся по живому слову, этого не боится. Те самые читатели, которых иногда коробит стиль, который они сравнивают с «мужским разговором после бани», все равно продолжают чтение, потому что за бравадой скрывается подлинный интерес к русской культуре.
Итогом этой титанической работы становится очищение текста. В конце книги М. предлагает версию «Евгения Онегина» с восстановленными авторскими рифмами, искаженными позднейшими реформами орфографии. Это символический жест: поэт возвращается к нам не через цензуру веков, а напрямую.
«Немой Онегин» — это событие не только для пушкинистики, но и для всякого. Книга, которую одни назовут гениальной, другие — скандальной, но никто не назовет скучной. И, как точно заметил кто-то из восторженных рецензентов, после нее «хочется немедленно перечитать Пушкина, но уже совсем другими глазами». А значит, автор выполнил свою главную миссию.
Мы тут прозрачно зашифровали имя автора, который некогда был хорошим журналистом, а потом стал спорным общественным деятелем, смело дающим политические оценки и за то поплатившимся. Впрочем, и в бытность журналистом он ошибался. Но ошибался тоже по-своему интересно.