300 лет Академической гимназии
В начале марта 1726 года на Троицком подворье Васильевского острова открылось учебное заведение, для которого в России еще не было названия. Слово «гимназия» приживется позже, а тогда современники говорили просто: «школа при Академии». В ней не учили Закону Божьему и церковнославянскому — вместо этого мальчикам предстояло осваивать латынь, «цифирь», натуральную историю и языки. Гимназия дала России блестящих ученых — Ивана Лепехина, Василия Севергина, Николая Озерецковского — и сама стала для России хорошим уроком.
Идея создать в России не только Академию наук, но и собственную систему подготовки кадров принадлежала Петру I. Во время заграничных поездок, изучая корабельное дело в Голландии и общаясь с европейскими учеными, среди которых был и знаменитый Готфрид Лейбниц, царь понял: выписывать специалистов из-за границы можно лишь до поры. В 1724 году он подписал указ об учреждении Академии, но до ее открытия не дожил, умер в феврале 1725-го. Вся работа по организации перешла в другие руки, и это определило ее дальнейшую судьбу. Разработку проекта поручили Лаврентию Блюментросту и его помощнику Ивану Шумахеру. Когда указ был подписан, а Петр умер, реализацию взяла в руки Екатерина I. Первым президентом Академии стал именно Блюментрост.
Гимназия задумывалась как двухступенчатая структура: трехгодичная «немецкая школа» (подготовительная) и двухгодичная «латинская». Полный курс обучения составлял пять-семь лет. В программе были языки (латынь, греческий, немецкий, французский), а еще словесность, история, математика, естествознание, рисование. Для XVIII века кругозор весьма широкий.
Учить детей должны были профессора-немцы, по-русски не говорившие. Учеников набирали с трудом. В 1726 году удалось собрать 112 человек, но уже через десять лет, к 1737-му, их осталось 18–19. Чтобы привлечь учащихся, в 1735 году учредили государственные стипендии, но и это помогло слабо. Петербургские обыватели рассуждали здраво: если сына можно пристроить в кадетский корпус, где дают мундир и карьеру, зачем мучить его латынью и натуральной историей? Гимназия стала прибежищем для тех, кому некуда было идти: детей солдат, разночинцев и мелких приказных. Элитного образования не получилось.
Интересно, что возраст учеников не ограничивался, прием шел круглый год, и каждый мог выбирать предметы по своему усмотрению. Если мальчик (или уже юноша) не собирался в университет, ему разрешалось изучать только то, что пригодится в жизни. Лишь в 1747 году Академия декларировала переход на русский язык обучения, но на деле найти учителей, способных вести занятия на русском, оказалось почти невозможно, и переход растянулся еще на десятилетие.
Под крылом Ломоносова
В 1758 году управление гимназией и Академическим университетом поручили Михаилу Ломоносову. К тому времени он уже был известен не только научными трудами, но и неуживчивым характером. Гимназия досталась ему в состоянии, близком к упадку: около сорока учеников, отсутствие учебников на русском языке и учителя, пребывающие в раздражении или апатии. Ломоносов начал с того, что упорядочил учебно-воспитательную работу: ввел ежегодные переходные и выпускные экзамены, открыл интернат для бедных учеников на сорок казенных мест, лично взялся за написание учебников по грамматике, риторике, физике и русской истории. Он же настоял на том, чтобы в младших классах преподавание велось на русском языке, и создал так называемые «российские классы», где учили отечественной словесности и истории. До него этого не делал никто.
Именно при Ломоносове гимназия начала превращаться в ту самую «кузницу первых русских академиков», о которой потом будут писать историки. Впрочем, производство кадров так и не стало массовым. Гимназия работала скорее как штучная мастерская: если попадался талантливый мальчик из семинаристов или солдатских детей — его вытягивали, учили, ставили на ноги. Но стоило ослабнуть руке мастера, как механизм снова начинал давать сбои. Ломоносов ушел в 1765 году, инерции его реформ хватило ненадолго.
Будни и нравы
Жизнь гимназии мало походила на идиллические картинки из учебников. Сохранились документы, из которых видно: дисциплину поддерживали методами, больше напоминавшими бурсу, чем академическое заведение. Родители, отдавая ребенка, подписывали бумагу, что отказываются от каких-либо претензий к заведению. Формальность, конечно, но характерная.
Кормили гимназистов скудно, спали все в общих дортуарах, наказания были суровыми. Учителя жаловались на леность и грубость нравов. Ученики, в свою очередь, находили способы выражать недовольство. Самый яркий эпизод случился в 1764 году, когда гимназисты подожгли здание. Причины до конца не ясны — то ли протест, то ли пьяная выходка. После пожара гимназии пришлось переехать в дом баронов Строгановых. Это было отдельное здание на Тучковой набережной. А в 1793–1794 годах для нее построили специальное трехэтажное здание на 7-й линии Васильевского острова. К тому моменту число учеников снова выросло: в 1802 году их было уже 87. Но удержаться на плаву гимназии все равно не удалось.
Численность учеников Академической гимназии менялась скачкообразно, и эти цифры лучше всяких слов говорят о ее судьбе. В год открытия, в 1726-м, здесь учились 112 человек — энтузиазм первых наборов давал о себе знать. Но уже к 1737 году их осталось 18–19: кризис и конкуренция с кадетскими корпусами сделали свое дело. К началу ломоносовских реформ в 1759 году число учеников выросло до сорока, однако к 1779-му снова упало до 29. Лишь в самом конце существования гимназии, в 1802 году, удалось достичь 87 учеников — последний подъем перед закрытием.
Звездный выпуск и закрытие
И все же главным итогом существования гимназии стали не стены и не уставы, а люди. Список ее воспитанников — это фактически список первых русских академиков, людей, которые создавали отечественную науку.
Иван Лепехин, выпускник 1750-х годов, стал знаменитым путешественником-естествоиспытателем, академиком. Позже он сам руководил гимназией в качестве инспектора. Николай Озерецковский, исследователь Русского Севера, тоже прошел через ее классы. Василий Севергин заложил основы российской минералогической школы. Академиками стали математики Семен Котельников и Степан Румовский, физик Михаил Головин (племянник Ломоносова), астроном Петр Иноходцев, естествоиспытатель Василий Зуев. Философ-просветитель Яков Козельский и филолог Василий Ададуров — тоже из этого списка. Все они вышли из среды, которая за полвека до того не имела никакого отношения к науке. Дети священников, солдат, мелких чиновников оказались способны усвоить европейские знания и применить их к российским реалиям.
В 1803 году вышел новый Регламент народного просвещения, менявший всю систему образования в России. Академическая гимназия, созданная под нужды университета и Академии наук, в эту систему не вписалась. В 1805 году ее упразднили.
Первая гимназия, задуманная с петровским размахом, продержалась почти 80 лет и тихо ушла в историю. Причины этого это можно свести к трем системным «порокам», которые так и не удалось изжить. Первый — структурный. Гимназия была не самостоятельным учреждением, а придатком Академии наук. Ее судьба зависела от того, кому в данный момент подчиняется Академия и сколько денег ей выделяют. А выделяли скупо и нерегулярно. Уже в 1728 году, через два года после открытия, многих учеников пришлось распустить — их родители уехали вслед за императорским двором в Москву, и учиться стало негде. Учебное заведение, которое не может пережить переезд столицы, явно плохо встроено в государственную систему. Социальный: с самого начала гимназия проиграла конкуренцию военным учебным заведениям. Как только в 1732 году открылся Шляхетский кадетский корпус, дворяне мгновенно сделали выбор: мундир и карьера против латыни и античных философов. Третий «порок» — кадровый. Учить должны были профессора-иностранцы, не говорившие по-русски. Когда в 1747 году официально перешли на русский язык, выяснилось, что учителей, способных вести занятия на русском, нет.
Гимназия закрылась в 1805 году, и это, наверное, было справедливо. Она слишком долго пыталась быть тем, чем не могла: элитным учебным заведением для тех, кого элита не принимала. Но ее парадоксальный успех именно в том и состоял: дав приют «ничьим» детям, она вырастила тех, кто стал «нашими» для всей русской науки. Первый блин оказался комом, но ком этот был из хорошего теста.
Анна Кашурина