К беде инфляции и дороговизны, резко обострившихся после начала революции 1917 года, постепенно добавилось исчезновение с прилавков товаров народного потребления. В условиях экономического коллапса российская промышленность, и без того основательно пострадавшая от войны, была окончательно добита революционной разрухой, развалом транспортных артерий страны – лишивших предприятий сырья и сбыта готовой продукции.
«Хвосты» у лавок как примета эпохи
В ответ на все возрастающие темпы инфляции и «товарный голод», деревня прятала продукты, переходила к натуральному хозяйству и бартерному обмену. Чем продавать выращенное с таким трудом зерно и мясо за обесцененные деньги, на которое все равно ничего не купишь при застое производства, лучше выменять на полезные вещи у населения, у «мешочников» – и втридорога.
В результате прилавки магазинов опустели. Картина, вполне знакомая тем, кто помнит самые последние годы СССР. Но в наше время сначала был дефицит, а потом пришла гиперинфляция. В России же 1917-1922 гг. эти разрушительные явления люди ощущали на своей «шкуре» одновременно: денег нет, цены взлетают до небес, а товары с рынка словно корова языком слизала.
Первые «хвосты» у лавок появились ещё осенью 1916 г. Особенной тяжелой была ситуация в Петрограде – уже в это время город, всецело зависевший от подвоза продовольствия извне, получал лишь треть нормы. Сейчас, после 70 лет советской власти, нам не понять реакции современников на длинные очереди за продуктами питания. Однако для жителей Российской империи, никогда не знавших дефицита товаров народного потребления, это стало настоящим шоком.
«Меня потрясли бросившиеся в глаза перемены… Всеобщая депрессия дошла до крайней степени… Бедные простаивали в огромных очередях часами, чтобы получить небольшие порции хлеба и другие предметы первой необходимости; стояла чрезвычайно холодная погода: двадцать–тридцать градусов ниже нуля, а топлива не хватало; все испытывали страдания, постоянно устраивались забастовки и происходили большие беспорядки…» – говорит о ситуации в Петрограде в январе 1917 г. княгиня Ю. Кантакузина.
«В тот день в пятницу на окраинах Петрограда стали вспыхивать забастовки и хлебные бунты. Они происходили и прежде, но теперь, поскольку зима не кончалась и продолжались сильные холода, рабочие все сильнее раздражались. Толпы бедняков, часами простаивающих на улице, ожидая своей очереди купить немного хлеба, были готовы при первой же возможности перейти к насилию», – вспоминает депутат Государственной Думы В. Шульгин.
«Положение, правда, для многих отчаянное. Надо работать, и нет хлеба. У нас на службе сторож и сторожиха второй день без хлеба. Вчера вагоновожатый возбужденно говорил, как же он выйдет на работу, если он который день хлеба не достает. В очереди стоять придется, а не трамвай вести. Кондукторша также возбужденно переговаривалась об этом. Какая тут служба!» – отмечает в своем дневнике очевидец событий, историк-архивист Г. Князев.
Впрочем, проблемы с подвозом продовольствия в это время имели и другие российские города.
«А тогда не менее тревожное положение в городе, как и по всей стране, складывалось с хлебом, да и с продовольствием вообще. Мировая житница Россия — и вдруг сама без хлеба. А голод уже настойчиво стучался в двери. Озабоченные нуждой женщины спозаранку, а то и с ночи скапливались в очереди у булочных и продовольственных лавок. Крестьяне, которые в мирное время заполняли рынок и весьма ощутимо поддерживали продовольственный баланс города, теперь съезжались сюда уже для того, чтобы вместе с горожанами выстаивать в очередях и покупать хлеб и другие продукты», – рассказывает о провинциальном Владимире накануне революции бывший тогда мальчишкой, выходцем из простой рабочей семьи Н. Соколов-Соколенок.
И такая реакция современников отнюдь не случайна. С такой проблемой города аграрной страны, не испытывавшие ранее серьезных перебоев с продовольствием в городах, столкнулась впервые.
Как известно, именно «хлебный бунт» в Петрограде стал той искрой, что взорвал пороховой погреб противоречий и пустил ко дну изрядно обветшавший корабль Российской империи.
«Я думала, революция исправит все беспорядки старого режима, а стало еще хуже»
По свидетельству очевидцев той эпохи, народ в своей массе ждал от революции не абстрактных лозунгов о свободе, равенстве и братстве, а гораздо более приземленных благ: хлеба, облегчения или улучшения своего материального положения.
«Наша дворничиха, тетя Паша, верит, что теперь все дешево будет. Хлеб, ждут, подешевеет до 3 копеек, сахар, масло тоже. Муки, говорят, много нашли в участках. Тысячи пудов. Ругают полицейских. Обвиняют их во всех невзгодах… Все ждут от нового порядка какой-то сверхъестественной перемены и облегчения жизни» (из дневника Г. Князева, запись от 1 марта 1917 г.).
Но, как обычно бывает в истории, революция и последовавшая за ней всесторонняя анархия привела к обратному результату. Товарный дефицит не только не был устранен, но и принял катастрофические масштабы:
«Таков уж народ наш. За 2 фунта хлеба на семью согнал с престола Николая и за 1/8 терпит большевиков, так много обещавших и ничего не давших», – запишет год спустя, 28 апреля 1918 г., тот же Г. Князев, когда Петроград охватит уже настоящий голод.
Ну а «хлеб за 3 копейки» (за фунт)… Если читатель помнит, буханку хлеба через несколько лет станут продавать за миллион рублей...
Уже к лету 1917 г. эту простую истину почувствовали в первую очередь простые люди, ожидавшие от революции перемен к лучшему. В Петрограде стало не хватать продуктов питания. Люди постепенно привыкали к дефициту и готовились к худшим временам.
В глубоко провинциальном Иркутске, по свидетельству И. Серебренникова, едва не дошло дело до погромов – городские низы посчитали, что если «всего стало мало, и все дорого», то очевидно «это буржуи прячут запасы». Погрома удалось избежать благодаря умелой политике местной власти, но атмосфера продолжала оставаться накаленной.
В провинциальной Вязьме в это же время с прилавков магазинов исчезло мясо, хлеб стал выдаваться по карточкам – 350 г. на человека.
Морковный чай и пирожки «из ничего»
Но настоящий дефицит начался осенью 1917 г. Больше всего от недостатка товаров пострадали крупные города, зависевшие от привоза. Уже в конце 1917 г., по свидетельству современников, половина магазинов Петрограда были закрыты, с заколоченными досками витринами. Торговать было нечем.
Ситуация в Москве была не лучше: «Мне кажется, что если бы какой-нибудь господин с Марса вдруг спустился в Москву в это время, единственное, что он заметил бы, это хвосты у пустых лавок, отсутствие движения экипажей на улице и – молчание», – вспоминает живший в то время в Москве Н. Волков-Муромцев.
Магазины закрывались за отсутствием товара (ещё до формального запрета частной торговли большевиками). Двери заколачивались крест-накрест, окна заделывались фанерой.
Закрывались и продовольственные предприятия: современник с горечью смотрел из окна своей тюрьмы на опустевшие корпуса известной на всю Россию московской фабрики «Сиу», выпускавшей ранее вкусное и недорогое печенье.
В первые месяцы советской власти кафе и рестораны ещё работали как раньше, но меню значительно поменялось – горячие напитки заменялись суррогатами: вместо чая пили морковную бурду, вместо кофе – поджаренный ячмень или желуди, пирожки «из ничего».
Интересно, что население далеко не сразу привыкло к «морковному чаю». Некоторые такие «чайные» пытались привлечь посетителей своеобразными рекламными акциями: каждому посетителю, заказавшему себе «морковного» чаю, выдавалось по два леденца.
Курильщики страдали от отсутствия в продаже папирос, а имевший дореволюционные запасы был настоящим богачом. Папиросами расплачивались как «свободно конвертируемой» валютой.
Курили «махорку» - рассыпной табак. Но вот беда – для того, чтобы сделать «козью ножку» нужна была бумага, а она тоже в дефиците. Как ни странно, но здесь на помощь страдающим курильщикам приходила пропагандистская машина советской власти, не жалевшая дефицитной бумаги на выпуск бесчисленных газет и листовок.
Так, по свидетельству знакомой В. Клементьева, желающим прочесть последние новости из газет, загодя приходилось «бронировать» следующий выпуск каких-нибудь «Известий» или «Правды»: газеты моментально расхватывали к радости советского правительства, но, главным образом, чтобы пустить на цигарки.
В деревнях же на эти цели пускали целые архивы царских времен.
Впрочем, бумага, которую так легко скуривали жители городов и деревень, доставалась самой власти недешево. Работавший над выпуском советской газеты в одном уральском городке Ф. Голиков признается, что доставать бумагу для неё было мукой. Один и тот же тираж мог выпускаться на разной бумаге, включая оберточную, и загодя не знали, удастся ли выпустить что-нибудь вообще.
В такой же ситуации оказался и комиссар Серж Виктор, вынужденный целыми днями мотаться по Петрограду, выискивая все необходимое для создававшегося аппарата III Интернационала. Искали все – бумагу, чернила, средства связи.
Но если с чаем, кофе или табаком можно было как-то потерпеть, то не так дело обстояло с одеждой и обувью.
В Петрограде 1918-1921 гг., не имея возможности платить бешеные деньги за товары «черного рынка», петроградцы донашивали до дыр старые башмаки. При отсутствии чулок, обматывали ноги тряпками на манер портянок. Отваливающуюся подошву от сапог привязывали веревками. Летом на ноги одевали самодельные холстяные туфли на вязанных веревочных подошвах. Обувь шили и из кожаной обивки диванов, а одежду – из занавесок. За отсутствием подошв таковую делали из дерева. Надо сказать, чтобы ходить в таких ботинках нужен был навык – такие ботинки скользили при ходьбе и можно было упасть.
Поначалу проводить подобные эксперименты, вспоминает баронесса М. Врангель, было стыдно, «а потом все так привыкли, будто всю жизнь только это и делали».
Некоторые не могли себе позволить и такую обувь – иногда на всю семью оставалась только одна пара. В результате, сапоги доставались тому, кто шел отоваривать карточки или продавать домашний скарб, чтобы купить хлеба, остальные сидели дома.
Конечно, представители некогда состоятельных слоев населения какое-то время могли донашивать старые наряды. Летом спасало то обстоятельство, что грязную одежду можно было постирать, высушить на солнце, а на следующее утро одеть вновь. Правда, очень скоро от такой нагрузки ткань приходила в негодность и рано или поздно приходилось «франтовать» по последней революционной «моде».
Похожая ситуация была и в Москве – бывшие военные продолжали ходить в затертых дореволюционных военных френчах, затасканных, видавших виды галифе, не в состоянии достать себе обновку. Например, комплект нового красноармейского обмундирования летом 1920 г. воспринимался в Москве как шик. Вообще, за отсутствием выпуска в те времена гражданской одежды, большинство служащих одевались в военное: «Одет я был, как все остальные, – в полувоенную форму, это теперь стало национальной одеждой России», – вспоминает очевидец эпохи.
Правда, в Москве люди жили все же лучше, чем в Питере – в ботинках, «не годных даже на свалку» с привязанной веревкой отваливающейся подошвой, громко хлюпавшей при ходьбе, ходить было стыдно. Милиционеры такого ходока останавливали на улицах и советовали «приодеться».
Надо сказать, что работники партийных и советских организаций находились в этой ситуации в более сносном положении, т.к. могли позволить себе получать товары из закрытых распределителей (именно тогда это и началось – подкармливание властью «своих»).
Серж Виктор, комиссар «Северной Коммуны» (так тогда назывался Петроград), получил комплект зимней драповой офицерской униформы австро-венгерской армии, реквизированной из запасов посольства этой уже не существовавшей страны.
Но поскольку разные элементы костюма получали хаотически, от случая к случаю, даже большевистские функционеры одеты были как попало – в основном, это была причудливая смесь военного обмундирования и штатской одежды. Казачья папаха, синяя трофейная австрийская шинель (зимой) или гражданское пальто (весной), потертый британский френч – вполне нормальное для того времени сочетание.
Для курящих прямо на месте работы выдавались папиросы и небольшие продовольственные пайки, вроде мешочка с пшеном. Правда, такую привилегию имели только работники особо ценных учреждений:
«Домой я вернулся радостный. С порога протянул пакетик: на службе получил.
– Только что стали работать, и уже ценный подарок, – недоверчиво взяла хозяйка сверток. – Это неспроста! Вон Валя служит два года и ничего ни разу не принесла…
Мамаша развернула пакетик с крупой, умилительно поглядела на пшено и платочком вытерла глаза», царских времен вспоминает В. Клементьев свою первую «получку» на советской службе.
Когда машина советской распределительной системы стала приобретать более организованные черты, получение подачек от правительства требовало прохождения определенной бюрократической процедуры. Так, «красный курсант» Ф. Голиков даже для получения таких пустяков как бритва или часы вынужден получать специальные справки в Смольном.
В Москве похожий ордер на новые ботинки получил в июне 1920 г. в «Центроколхозе» В. Клементьев. Он же оставил ценное описание такого «распределителя». Это был бывший магазин, ничем не отличавшийся от других – с заколоченными витринами и пустыми полками внутри. На полу – мусор, пустые стояки, полки, покрытый пылью прилавок.
«Услышал впереди шепотливый разговор. Прибавил ходу. Прилавок кончился. За сдвинутыми стояками, кружком возле столика, сидели на полу три парня. Они что-то жевали и резались в «очко».
– Мне бы получить ботиночки насквозь кожаные.
– Ты чего?! В башке у тебя все клепки в порядке? Тут только для важных начальников выдается по ордерам все, что имеется.
– Ордер у меня имеется.
– Да ну! Таким оборванцем волосатым ходишь, а ордерами грозишься. Должно, не ордер у тебя, а липа!
Я несколько отступил. С важной медленностью вынул из-за пазухи ордер и издали показал его. Меня направили за правые стояки – там торговые начальники заседают. Я заспешил к начальству. Скоро оказался в уютном уголке за перегородкой. Там было чистенько, даже нарядно. Стоял стол и несколько стульев. У стола два упитанных еврея, прилично одетые. Один – черный, очкастый – сосал неторопливо сигару и глаз не сводил с шахматной доски, что лежала на столе перед ним. На меня никакого внимания. Другой – маленький, пухленький – подхихикивал над черным. Он намазывал маслом хлеб и тоже глядел на шахматы.
Я остановился у входа, подождал, кашлянул, сказал, что ордер имею на кожаные ботинки».
Бывшие политзаключенные по такому же принципу могли получить одежду и обувь в запасниках Политического Красного Креста, шефство над которым держала первая жена М. Горького Екатерина Пешкова – первая правозащитница в истории советской России.
Ситуация в провинции была несомненно лучше, чем в крупных городах. Однако дефицит ощущался и здесь достаточно болезненно.
Семья Б. Павлова в Торжке наскребла на скромное празднование Рождества 1918 г. из старых запасов – те, кто имел свое хозяйство, в этом отношении имели понятное преимущество.
В Калуге весной 1918 г. те же пустые магазины и «безумные цены» на рынке, также пили морковный чай, хотя некоторые бережливые хозяйки имели запасы «настоящего» «про болезненный случай». В деревнях для этой же цели использовали засушенные яблочные листья, а вместо сахара – кусочки вареной свеклы.
Та же безрадостная картина и на Урале. В уральском Ирбите, славившемся на весь регион своей ярмаркой, на которую, по свидетельству современника, до революции везли товары даже из Китая, Монголии и Ирана, длинные торговые ряды, занимавшие всю площадь, пусты.
Поджаренный ячмень вместо кофе пили в это время и в Ставрополье.
Во всех городах советской России окончательно перешли на карточки.
Хлебная Сибирь, один из последних российских регионов, столкнувшийся с карточной системой на хлеб и с «хвостами» у лавок (весной 1918 г.), отреагировал на это в дальнейшем горячей поддержкой антисоветского восстания. Насколько удалена долгое время была Сибирь от общих несчастий страны говорит о том, что И. Серебренников решил лично сходить и постоять в «хвосте», «чтобы испытать лично это удовольствие».
В 1919 г. в буфетах провинциальных городов уже не продавалось ничего, кроме кипятка.
Попытавшийся основать образцовое коммунистическое хозяйство в районе Новой Ладоги Серж Виктор признается, что в тамошних городках не было ничего – ни продуктов, ни веревок, ни инструментов, ни спичек, ни ламп, ни керосина. Новорожденную коммуну какое-то время спасали уже упомянутые «распределители» из Петрограда.
Основной рацион питания составлял хлеб, фрукты (преимущественно, яблоки) и кипяток вместо чая.
Впрочем, не везде и далеко не всюду ситуация была катастрофической. В частности, что касается продовольствия, его можно было купить у крестьян, на городских рынках, пусть и втридорога и за ценные вещи.
Вот описание такого рынка в Тамбове в 1920 г.:
«Но вот и базарная площадь; на ней торг в полном разгаре. Продают еще не совсем спелые небольшие арбузы и дыни и совсем спелые яблоки, вишни, сливы. Больше всего фруктов, затем разных овощей: картофеля, тыквы, огурцов, свеклы, моркови, луку, чесноку. Это все разрешено к вольной продаже. Продают также вареную свинину, вареное воловье мясо, студень. Затем продают живых и битых кур, лепешки из пшеничной и ржаной муки, масло коровье и подсолнечное, патоку. Продажа всех этих продуктов хотя официально и не разрешена, но вместе с тем и не преследуется, и они продаются открыто. То же, что запрещено, продается из-под полы. К числу безусловно запрещенных предметов относятся: мука всякая, сахар, соль и керосин». (А. Окнинский)
Жителям же таких мегаполисов как Москва и Петроград о таком изобилии оставалось только мечтать – покупать у «мешочников» было несравненно дороже и опаснее. Впрочем, далеко не всем местным было по карману отовариваться на таком рынке. Свидетель, оставивший это замечание, вынужден был обедать куском черного хлеба и яблоками, а отнюдь не «вареной свининой». Покупали продукты те, кто занимал «денежные» в те времена должности – железнодорожники (занимались спекуляциями), милиционеры и ответственные работники, врачи и дантисты.
На белой стороне
Следует особо отметить, что все вышеописанное характерно только для советской России. На территории страны, контролируемой белыми, товарный дефицит не был таким острым, как в советской её части. Хотя экономический кризис был общероссийским явлением, но безумных экспериментов в области экономики здесь было меньше и «невидимая рука» рынка имела больше возможностей сделать ситуацию с товарами более менее приемлемой.
Так, по свидетельству современников, Ростов-на-Дону в конце 1917 – начале 1918 г. приятно поражал беженцев из голодной, «красной» Москвы. Магазины здесь были открыты и в них было много товаров. Вообще, жизнь била ключом.
Но такая доступность товаров была далеко не везде. В белых районах, находящихся поблизости от эпицентра военных действий, нужда была немногим лучшей советской. Так, в прифронтовом Ставрополе в 1918 г. товары – продукты, мануфактура, обувь – как и в советских «распределителях» выдавались по ордерам. Таким образом, товарный голод вынуждал белых переходить к той же системе рационирования, что и их заклятых врагов.
Но подобные ситуации в целом не характерны для «белой» России. Многочисленные свидетельства очевидцев отмечают если не товарное изобилие, то, по крайней мере, доступность товаров.
Так, по воспоминаниям побывавшего в Харькове в начале осени 1919 г. Б. Павлова «улицы были переполнены нарядной толпой, магазины и базары, как нам казалось, ломились от товаров».
О шикарных ресторанах, в которых фонтанами лилось шампанское, запотелая от холода водка, красное вино наливалось из чайников и к столу подавались изысканные яства с ностальгией вспоминают многие мемуаристы десятилетия спустя.
Склады в Новороссийске, куда доставлялись поставки союзников, ломились новым военным обмундированием (от шерстяных носков до теплого белья и кожаных курток) и продовольствием – консервами, шоколадом, сгущенным молоком, галетами.
В сибирской деревне времен Колчака, по воспоминаниям И. Серебренникова, проводившего там отпуск, в изобилии имелись не только продукты местного производства (что было и в советской России), но и остро дефицитный там чай. Также сытно жили и в казацких станицах.
Главной причиной такого изобилия, конечно, была свободная торговля, от которой отказались на своей территории большевики. Нормальная циркуляция товара делала его доступнее для потребителя. Но, по свидетельству современников, это не означало его доступности.
«Все это было для нас не по карману», – грустно отмечает Б. Павлов, сын учителя в дореволюционной гимназии, вспоминая харьковское изобилие.
Расстройство финансовой системы и отсутствие возможности иметь хороший заработок у большинства населения делало невозможным воспользоваться имеющимся изобилием товаров. Но, по крайней мере, на белой территории люди не умирали с голоду.
Определенные проблемы с продовольствием возникли у белых только в переполненном беженцами каменистом пустынном Крыму весной 1920 г. Прорыв в Таврию «Русской Армии» барона П. Врангеля на время снял эту проблему. «Его изголодавшиеся жители устремились за Перекоп, где всего было вдоволь и все было много дешевле… Возвращались нагруженные мукой, салом, крупой». Видимо, продукты покупались у зажиточных таврических крестьян.
В целом, российские территории, занятые белыми, не знали такой острой нужды, которая была на территории красных. Но, как мы уже говорили ранее, инфляция и повсеместный рост дороговизны сводили на нет это преимущество.
Из рукописи моей книги «Русский Апокалипсис: повседневная жизнь маленьких людей в эпоху величайшей катастрофы ХХ века». Ставьте лайк, если хотите продолжения публикаций на эту тему.