Пожар
Рано утром в дверь с силой постучали. Валентина соскочила с постели и подбежала к двери:
— Кто?
— Там вас камазист спрашивает, — ответил мужской голос.
Накинув на себя пальто, она выбежала на улицу. У крыльца общежития стоял КамАЗ, а из кабины раздавалась современная музыка. Валентина постучала в дверь. Она открылась — водитель, улыбаясь во весь рот, поздоровался и убавил музыку.
— Привет, Слава! Через десять минут заходи в последнюю комнату в левом крыле. Я поесть разогрею, своих подниму. Они ещё спят.
— Я в столовке в городе подкрепился. Вы собирайтесь, да грузиться будем. А то мне в Белоруссию ехать за семенным овсом. А пока вы собираетесь, я подремлю полчасика — ночь ехал.
— Ну хорошо, спи. Я разбужу.
На шум из соседней комнаты пришёл Анатолий.
— Я беру с собой Витальку и Алёнку. С тобой девчонок оставляю на три‑четыре дня: разгружусь, приеду за ними и остальными вещами.
— Понял. Мы так и не успели поговорить — что там за место? Реки есть?
— Есть и Бия, и всяких других полно. Место красивое: горы, тайга, рядом Телецкое озеро.
— Никогда там не был. На Чемале был, Катунь видел, Бию — только из окна автобуса. Рыбалка, думаю, там хорошая должна быть.
— Мы не рыбачить едем, мы едем там жить, — упаковывая вещи, ответила Валентина.
— Ты точно решила, что меня здесь оставляешь?
— Точно!
— Трудно будет одной с ребятишками. Это здесь общага: и вода есть, и отопление центральное, и душ. А там тайга — и дрова заготовить надо, и воды наносить в баню. А работа твоя от зари до зари — заморозишь детишек.
— Дрова куплю, а воду всей гурьбой натаскаем, не переживай. Живи себе спокойно. Одиноких бабочек и здесь хватает — найдёшь. Тебе не привыкать.
— Ну, я тебя понял.
— Помоги погрузиться. А то ехать долго, водитель торопится — ему в командировку в Белоруссию. Хочет пораньше приехать, чтобы перед дорогой выспаться.
— Да куда я денусь — помогу. До работы ещё два часа.
Валентина разбудила водителя через час. За время, пока он спал, она нажарила котлет в дорогу, потушила квашеную капусту, отварила круглую картошку и заварила чай.
Алёнка с Виталькой ехали на заднем сиденье — спальном месте водителя — и дремали.
— Лен, кушать будете?
— Угу, — сонно ответила та.
— Слава, давай-ка перекусим — время обеда, — обратилась она к водителю.
— Давайте. Только мы сейчас заедем в столовку — горяченького чего‑нибудь проглотим. Там можно и кипятка в дорогу взять, чай заварить.
В столовой Вячеслав поинтересовался:
— Ну что, кому брать? Говорите быстро: есть картошка с мясом по‑домашнему в горшочках, щи, борщ, суп‑лапша…
Он не успел ещё всё перечислить, как Виталька закричал:
— В горшочках, в горшочках!
Водитель рассмеялся и заказал всем, в том числе себе, картошку с мясом в горшочках и компот.
— Слава, возьми деньги, — обратилась она к водителю, когда подошло время расплатиться за заказ.
— Разберёмся. Сейчас я вас угощаю, потом в дороге вы меня. Сочтёмся, — рассмеялся он.
Валентина не стала настаивать в столовой, при людях, но твёрдо решила по приезде деньги вернуть.
Приехали поздно вечером. Валентина забежала к Пане Ивановне, взяла ключи от дома. Разгружались уже ночью — помогали носить вещи в дом соседские ребята.
В доме было хорошо натоплено: старший сын Паны Ивановны приезжал на лошади и раз в день протапливал печь.
— Слава, спасибо тебе большое! Хорошего отдыха и удачной командировки!
— Спасибо, — устало улыбнулся водитель и, захлопнув дверцу, завёл мотор.
Водитель уехал, а Валентина с дочерью стали распаковывать вещи и стелить постель.
Когда подошло время утренней дойки, она быстро оделась и только собралась выйти из дома, как услышала на крыльце шаги. В дом вошла Пана Ивановна.
— Привет, Петровна. На работу собралась? Ты присядь — поговорить надо.
— Здравствуйте. А что случилось? — усаживаясь на стул, спросила она, предчувствуя что‑то неладное.
Пана Ивановна тоже взяла стул и села рядом.
— В министерстве сельского хозяйства республики наш колхоз признали нерентабельным, и он подлежит ликвидации. Вот такие дела, поэтому принять тебя на постоянную работу мы не имеем права.
— А что же мне делать? Вот дела… Мне что, возвращаться?
— Мы думали с Иваном Ивановичем, что можно для тебя сделать. Можно организовать частную молочную ферму. Имущество фермы будет разделено по паям: дояркам и скотникам достанутся на пай животные, механизаторам — тракторы, машины. Я составлю список надёжных работников и предложу им объединить свои паи. Ты можешь возглавить ферму — я первый год буду помогать. Ну как, согласна?
— А куда мне деваться? Конечно, согласна.
— Тогда отдыхай пока, домом занимайся. А я займусь расчётами, паями, а потом составлю список.
— А вдруг люди не захотят работать, захотят всё разобрать по себе?
— Ну а если разберут, всё продадут — и чем они будут заниматься? Они привыкли работать, привыкли деньги за работу получать. Нестабильная ситуация всех пугает. Люди за работу держатся — у всех семьи. Думаю, всё получится.
— А как быть мне с семьёй? Половина детей осталась в Кемерово вместе с вещами.
— Я поговорю с Иваном Ивановичем — что‑нибудь придумаем.
— Спасибо. Значит, мне на ферму не идти?
— Сегодня не ходи, занимайся своими делами. Завтра придёшь. Ты же оформлена с испытательным сроком — он ещё не прошёл. Работай, пока я документы делаю. А потом проведём собрание и сделаем объявление.
Через две недели, когда перевезли весь закупленный овёс из Белоруссии, Валентине дали машину. Водителем был зрелый мужчина — коренастый, смуглый алтаец, проживающий за рекой Бией, племянник одной из доярок, что живёт в Старом Кебезене. Всю дорогу он не проронил ни слова.
Приехали под утро. Валентина побежала к детям, водитель лёг спать.
Дверь в комнату была закрыта. Она тихо постучала — открыл Анатолий.
— Приехала? Проходи.
— Дай ключи от кухни, я поесть приготовлю. Мясо есть в холодильнике?
— Я ничего не трогал. Смотри сама.
Валентина достала фарш, мясо для супа и принялась готовить еду в дорогу и на утро.
Когда всё было готово, она несколько раз подходила к машине, чтобы пригласить водителя поесть, но он всё спал. Проснулся он только в десятом часу утра.
— Валера, вы будете кушать? Рожки, котлеты, щи? — предложила Валентина.
Он молча кивнул и вышел из кабины. Не раздеваясь, водитель сел к столу, хорошо позавтракал и, не поблагодарив, ушёл в машину и продолжил спать.
Вещи грузить он не помогал — грузили Анатолий и Валентина, помогали девчонки.
Когда всё было готово и вещи погружены, Лёлька с Оксаной сели на спальные места. К машине подбежала собачка-болонка. Когда‑то она была беленькая, кудрявенькая, но сейчас шерсть её скаталась и потемнела. Эта собачка каждый день провожала дочерей Валентины в школу, а потом ждала, когда они выйдут, и провожала до дома. Конечно, девочки стали брать ей из дома то кусочек хлеба, то часть пирожка. Но собачка их ждала совсем не потому, что они её чем‑нибудь иногда угощали: ей доставляло радость бежать с ними рядом до школы, а потом от школы к общежитию.
— Бим прибежал! Бим! — закричала Лёлька.
— Попрощаться прибежал, — уточнила Валентина.
Собачка повизгивала и подпрыгивала выше колеса — видно было, что просилась к девочкам в машину.
Укутав вещи брезентовым пологом, Анатолий подхватил собачонку и забросил её в кузов под полог. А потом открыл дверцу кабины и заскочил на заднее сиденье.
— А ты чего? — удивилась Валентина.
— Ничего, я уволился. Хочу посмотреть, куда ты детишек увозишь.
Водитель не стал ждать, пока супруги выяснят свои отношения, завёл машину и поехал.
В дороге Анатолий пытался заговорить с водителем:
— Рыба‑то в ваших реках есть?
Водитель коротко бросил:
— Да.
— А рыбаков много?
Водитель пожал плечами и ничего не ответил. Анатолий понял, что общаться с ним не хотят.
В столовую водитель не ходил, но охотно перекусил с семьёй Валентины тем, что она приготовила в дорогу.
Приехали под утро. Поставив машину у ворот дома, где поселилась семья, водитель отправился спать к своей тётке.
Валентина утром убежала на работу, а когда после дойки пришла домой, её огорошили новостью:
— Мама, прибегала какая‑то женщина и искала нашего водителя. Даже с кровати одеяло сдёрнула. У нас спрашивала, где ты, — мы сказали, что на ферме.
— О господи, что за дела? Ничего себе…
А через день, заходя в магазин вместе с Паной Ивановной, она услышала, как какая‑то женщина рассказывала:
— Да‑да, я зашла, а её муж спит, а её нет — она где‑то с Валеркой была! Ну приедет он, я его из дома выгоню, — сообщала женщина собравшемуся вокруг неё народу.
— Петровна, пойдём отсюда. Тут Любка опять своего приревновала, ещё на нас набросится. Пойдём в другой магазин зайдём, — предложила Пана Ивановна.
— Пана Ивановна, так это она про меня, что ли?
— Да кто её знает, про кого. Такая она, неуравновешенная: сама придумает, сама поверит и сама же обижается, — засмеялась Пана Ивановна.
В течение месяца готовились документы. Потом Пана Ивановна провела собрание, объяснила положение и предложила всем объединить свои паи, но зачитала список тех, кто в состав нового коллектива, новой организации не входит и волен делать со своим паем всё, что хочет.
Как оказалось, у этих людей и пая‑то как такового нет: кому‑то достался новорождённый телёночек, а кому‑то — только мешок овса. На это собрание было решено Валентину не приглашать.
Её пригласили 1 мая на другое собрание, где уже были объединившиеся акционеры. Они должны были выбрать себе руководителя. Валентина сидела в зале в первом ряду. Её постоянно бросало то в жар, то в холод — она волновалась. Но всё прошло быстро.
Пана Ивановна, которой все доверяли неограниченно, предложила на должность директора молочно‑товарной фермы Валентину. Проголосовали все единогласно.
Она даже не приготовила речь, поэтому сказала просто:
— Спасибо за доверие. Давайте будем помогать друг другу: вы мне, я вам — и всё у нас будет хорошо. У меня всё.
— Есть у кого‑нибудь вопросы? Ну что, всё понятно? Можно собрание закрывать, — сказала Пана Ивановна.
Животноводы встали со своих мест, и зал быстро опустел. Все торопились по домам: им через два часа снова бежать на ферму.
На следующий день съездили с Паной Ивановной в банк и взяли кредит. Закупили комбикорм, бензин, солярку, посеяли овёс. Выдали рабочим аванс.
Анатолий на работу не устраивался — понимал, что никто его не примет.
Однажды вечером Лёлька вбегает в дом со словами:
— Мама, выйди на крыльцо, посмотри — над фермой на небе два креста!
— Что, прям настоящие кресты? — удивилась Валентина.
— Ну да, два, — убеждённо сказала дочь.
Валентина выбежала на улицу. Прямо над фермой на небе был большой бело‑серебристый крест — он словно доставал до крыш строений. Немного в стороне — другой, поменьше, такой же бело‑серебристый.
— Мам, к чему это? Что‑то будет? — поинтересовалась Лёлька.
— Будем надеяться, что к добру, — ответила она, но в душе шевельнулась тревога. «Крест — это символ смерти. Он никого ещё не уберёг. А может, он защищает село? Ведь их даже два. Славяне специально делали крестики из осины и клали под порог, чтобы нечистая сила в дом не проникала. Да и в крещенские дни над входом в дом крестики рисуют — может, они и правда оберегают жильцов от нечисти? Может быть, и эти два креста от чего‑то защищают? От чего? Но почему‑то в народе говорят: „неси свой крест“ — что вроде как крест — это Господне испытание. У каждого свой крест, а не один на всех. Ой, да что я тут раздумываю… Мало ли что может на небе появиться? Надо же — серебряные, чёткие, а не расплывчатые, как облака, и стоят ровненько. К чему это? А может, это какая‑то подсказка? Но какая? Чего ждать?»
Под утро Валентина проснулась от крика. Кричали люди, ревел истошно скот. Она быстро оделась и выбежала на улицу. Над фермой пылал огонь — горели крыши. Все ворота были закрыты и тоже были в огне. Коровы внутри зданий были привязаны на цепь и кричали так, что мороз пробирал до макушки головы.
Когда Валентина подбежала к первому зданию, перед ней упали входные ворота. Из здания повалил дым и огонь. Сквозь него стали выбегать горящие коровы — на голых коленях, ниже костей не было. Вдоль хребта у коров, от головы до хвоста, горела уже не кожа, а живое тело. Страшный запах палёного мяса, гари и дыма стоял в воздухе.
Племенной бык — огромный, в четыреста‑пятьсот килограммов — с рёвом и крупными прыжками бежал из села к ферме. Увидев горящих коров, он с пеной у рта кинулся на людей, стоящих у ферм. Скотники верхом на конях бичами стали отгонять его от людей подальше в лес. Бык ревел, бился копытами, кидался на лошадей.
Ревели коровы, плакали люди. Они месяц назад отдали своих коровушек в общее стадо на ферму — и вот какая кара настигла их животных.
— Журавушка, моя Журавушка… Ох, горе! На култышках выбежала и пала…
— Ночка, Ночка моя горит! Ой, ой, беда‑то какая! Ой, беда…
— А моих нету ни одной. Все погибли, мои коровушки‑и‑и‑и! Все погибли‑и‑и‑и…
— А‑а‑а‑а… А‑а‑а, как теперь жи‑и‑и‑ить…
Причитания не прекращались, рёв животных тоже не стихал. Выбежав из сарая, коровы метались возле фермы в поисках спасения, не прекращая кричать от боли, — падали на землю. Зрелище было ужасное. У Валентины закружилась голова. Не помня себя, она пришла домой и свалилась на кровать.
А причитания над погибающими коровами всё не прекращались — она их слышала, и душа разрывалась на части.
— Смотрите, это же моя Нежданка! Нежданка моя выбежала! Господи, вся‑вся чёрная… А‑а‑а, упала! Вся обгорела, вся! Вся как есть… О‑о‑ох, за что же это нам такое наказание?..
— Как за что? Сами согнали на погибель скот на ферму! Лучшие работнички… Ага! Сторожа поставили ответственного — вот и поплатились! — кричал уволенный сторож фермы.
— Это всё ваша новая директорша виновата! Не приедь она сюда — все коровы были бы живы! Теперь вы и без коров, и без денег, и без работы — и всё из‑за неё! — выкрикнул кто‑то из толпы.
— Сжечь её так же, как коров сожгли! — крикнул всегда весёлый Алексей Волков.
— Сжечь, сжечь! — подхватили уже изрядно выпившие мужчины села.
Женщины, убитые горем, даже не прислушивались к тому, что кричат их пьяные мужья.
Быстро сгруппировавшись, мужчины отправились к Волкову — решать, как они будут мстить приезжей бабе за скот.
Глубокой ночью, когда семья уже спала, за окном раздался беспорядочный, громкий, переходящий в крик мужской разговор.
Валентина не спала — она даже не могла глаза закрыть, потому что тогда перед глазами вставали горящие заживо в огне коровы. Ей даже казалось, что они все смотрели именно на неё и раздирающим душу криком словно спрашивали: «За что?»
Услышав голоса, она даже не подумала, что эти крики в её адрес, что это с ней на расправу пришли местные жители.
Вдруг что‑то тяжёлое упало на крыльцо и так ударилось о дверь, что она затрещала. Грохот повторился ещё и ещё. Понеслась грубая мужская матерная брань.
Нужно было вставать. Сил не было, голова по‑прежнему кружилась. Она почувствовала тошноту. Опираясь о стену, Валентина прошла к дверям и открыла их — в нос ударил дым и запах бензина.
В это время раздался звонкий голос соседки Наташи, что жила напротив через дорогу:
— А ну пошли отсюда! Пьяная шваль! Быстро дёргайте, быстро, пока я за ружьём не пошла!
Валентина попробовала открыть дверь веранды на улицу, но она была подпёрта.
— Вовка, Виталька, откидайте чурки от дверей, надо огонь потушить! — кричала Наталья, обращаясь к своим сыновьям.
Парни быстро раскидали чурки, и Валентина открыла дверь на улицу. Вокруг крыльца «шипели» сырые чурки.
— Смотри, Петровна, сколько тебе дров накидали, — сбивая с них огонь половичком, сообщила Наталья.
— Они что, хотели нас поджечь?
— Да пошли они, пьянь деревенская! Мне пацаны говорят: «Смотри, мамка, соседку нашу поджигают!» Ну я на них и выскочила. Они меня боятся, как чёрти ладана. Я однажды одного подстрелила, как батя учил, — солью в задницу. Теперь стороной обходят. Я их хорошо напугала, больше не придут, — запыхавшись, рассказывала соседка.
— Всё, мам, мы потушили все чурки, идём спать, — сообщил старший сын, и ребята покинули ограду.
— Дрова свежие, даже от бензина не разгорелись. Дверь немного подгорела, но пацаны её первым делом затушили. Иди досыпай, я тоже пойду. Давай, — сказала Наталья.
Прикрыв калитку, соседка поспешила в свой дом,но вдруг она резко остановилась.
— Твой спит? — спросила она.
— Спит, — коротко ответила Валентина.
— Ну и не говори ему ничего, а то ещё разбираться побежит. А они только толпой смелые да боевые, а так — трусы. Если что натворят этой толпой, так век не дознаешься, кто виноват. Забьют — в тайге зароют, где искать никто не будет, и поминай, как звали. Ладно, спи, иди.
— Угу, — ответила Валентина и закрыла дверь.
Утром к Валентине пришёл следователь. Она ответила на все его вопросы, и, когда допрос закончился, спросила:
— Теперь меня посадят?
— А вы поджигали?
— Нет! Конечно, нет!
— Если не поджигали, то кто вас посадит? За что?
— Спасибо…
Следователь улыбнулся.
Продолжение следует....