Подьячий поднял глаза от документа и посмотрел на стоящего перед ним человека так, как смотрят на муху, севшую не на тот стол. Стоявший был немолод, широкоплеч, одет в потёртый зипун, и от него пахло дорогой, потом и ещё чем-то кислым, чему подьячий не мог подобрать названия.
— Чего надобно?
— Жалованье, - сказал тот хрипло. - За девятнадцать лет.
Подьячий перестал писать. Перо замерло над бумагой, и капля чернил шлёпнулась на край столбца, расползаясь кляксой по казённому делу. Девятнадцать лет. Он моргнул, пересчитал в уме, решил, что ослышался, и переспросил.
— За девятнадцать, - повторил казак терпеливо, как привык повторять всё на свете, потому что за больше чем тридцать лет службы в Сибири привыкаешь к тому, что тебя не слышат.
Его звали Семён Иванович Дежнёв. Он был атаманом, землепроходцем. Первый мореплаватель, прошедший пролив между Азией и Америкой, хотя ни он сам, ни приказный чиновник, ни даже государь Алексей Михайлович об этом покамест не подозревали.
Шла осень 1664 года, до Москвы Дежнёв добирался четыре года, а до справедливости ему оставалось ещё несколько месяцев хождения по приказным избам, и он пока не ведал, чем всё кончится.
Ничего, потерпишь, - думал он, стоя перед подьячим и стараясь не кашлять. - Льды терпел, голод терпел, чукчей терпел, а уж дьяков-то как-нибудь перетерпишь.
А началось всё с воды. С холодной, серой, вечно неспокойной воды Белого моря, на берегу которого он вырос. Деревня Есиповская на реке Пинеге, Двинской уезд, была таким местом, где мальчик учился чинить рыболовные снасти раньше, чем говорить полными предложениями.
Поморы, населявшие эти берега, жили морем и уходили в море, и для них в этом не было ничего особенного.
«Море взяло», - говорили о потерянном, и не осуждали ни его, ни стихию, потому что спорить с волнами считалось таким же бессмысленным занятием, как спорить с воеводой.
В четырнадцать лет Семён впервые вышел в настоящее плавание, сопровождая отца на Соловецкие острова с дарами для монастыря. Коч, на котором они шли, скрипел и раскачивался так, что желудок подкатывал к горлу, а отец, не оборачиваясь, бросил через плечо:
— Мутит, что ли?
— Нет, - соврал Семён, вцепившись в борт.
Отец сплюнул за борт и поправил парус, даже не обернувшись.
— Ну и ладно. Привыкнешь.
Он привык. К семнадцати годам нанялся матросом к архангельскому купцу Воскобойникову и ходил с караваном кочей до устья Оби и дальше, в Мангазею, заполярный город, где торговали соболями и где можно было за одну удачную сделку заработать столько, сколько пинежский крестьянин не заработал бы за всю жизнь. Мангазея пахла дымом, мокрым мехом и деньгами, и молодому помору этот запах понравился.
Вот бы остаться, подумал он тогда, разглядывая тюки с пушниной, которые складывали на деревянном причале. Вот бы разбогатеть и вернуться домой с полным кошелём.
Но вернуться на Пинегу ему было не суждено. В 1630 году, когда Семёну шёл двадцать пятый год, в Великом Устюге объявили набор вольных людей на государеву службу в Сибирь. Требовалось пятьсот человек. Жалованье обещали, кормовые деньги обещали, а главное, обещали новую жизнь за Уральским хребтом, где земля широка, зверь непуган, а каждый удалец может стать кем угодно. Дежнёв записался казаком. Он не мог знать, что уезжает навсегда.
Тобольск, Енисейск, а в 1638 году, тридцати трёх лет от роду, Семён Дежнёв оказался в Якутском остроге, построенном рядом с непокорёнными якутскими и тунгусскими племенами. Жалованье рядового казака было скудным, и платили его с такими задержками, что проще было считать его обещанием, а не деньгами.
Дежнёв сам писал позже (точнее, диктовал, потому что грамоте обучен не был): платьишка и обувь купить не на что. Впрочем, жаловаться было некому, в Якутске все жили одинаково, и все выкручивались одинаково, промышляя пушнину на свой страх и торгуя ею с инородцами.
Здесь, в Якутске, произошло событие, которое он будет вспоминать потом все двадцать лет скитаний по ледяным берегам.
В 1640 или 1641 году он женился на якутке Абакаяде Сючю, дочери тойона Борогонского улуса по имени Онокой.
«Абакай» по-монгольски означало «принцесса», а «сючю» по-тунгусски значило «подснежник». Принцесса-подснежник. Она крестилась перед свадьбой, как того требовали священники, обвенчавшие в том году разом все незаконные браки казаков с якутскими женщинами.
— Ты надолго? - спросила Абакаяда, когда он собирался в поход на Колыму.
Дежнёв затянул ремень на мешке, не глядя на неё, потому что если бы посмотрел, то голос сел бы.
— На год. Может, на два.
Она помолчала. Потом подошла, положила ему в мешок свёрток из оленьей кожи с сушёной рыбой и сказала тихо:
— Любим вчера во сне звал тебя. Ещё слов толком не выговаривает, а «атя» уже кричит.
Дежнёв стиснул зубы и ничего не ответил.
— Иди, - сказала Абакаяда. - Только вернись. Я буду ждать.
Все уходят, думала она, глядя ему в спину. Отец уходил на охоту и возвращался. Муж уходит на службу. Вернётся ли? Бог знает. Надо рыбу коптить, сына кормить, а остальное не в моих руках.
Она стояла у входа в дом, и ветер трепал подол её шубы, и она даже не плакала, а просто смотрела, как он уходит, потому что слёзы на якутском морозе замерзают быстрее, чем успевают скатиться по щекам.
Вернусь, твердил он себе, шагая к острогу. Обязательно вернусь.
Он не вернулся ни через год, ни через два, ни через десять, ни через двадцать.
Шрам на левой ноге, который потом будет ныть каждую зиму до самой смерти, он получил в первый же год на востоке. Колыма встретила его враждебно. Весной 1642 года, на Оймяконе, левом притоке Индигирки, отряд Михаила Стадухина, в котором служил Дежнёв, попал в засаду.
Около пятисот эвенов напали на острожек, казаки отбились, но Семён был ранен в левую ногу, потерял лошадей и месяц не мог ходить. На Оймяконе есть было нечего. Казаки писали царю Михаилу Фёдоровичу:
«на Емоконе жити не у чево, никаких людей нет, место пустое и голодное».
Потом была Индигирка, потом Алазея, потом Колыма, где летом 1643 года отряд Стадухина основал Среднеколымский острожек. Дежнёв оставался на Колыме до 1648 года, и за эти пять лет успел основать Нижнеколымск, отбить нападение пятисот юкагиров всего с тринадцатью казаками и заработать репутацию миротворца, который решает дела без крови.
Когда якутские роды враждовали между собой, посылали за Дежнёвым, и он мирил их, говоря по-якутски, улыбаясь широко и искренне, и, видимо, именно эта способность договариваться словами, а не саблей, и снискала ему доверие инородцев.
Но главное событие его жизни началось с обычных торговых слухов. По Колыме ходили рассказы о далёкой реке Погыче, где водится столько соболей и моржей, что можно озолотиться за один сезон. Приказчик Федот Попов, по прозвищу Холмогорец, торговавший пушниной от имени богатого купца Усова, решил снарядить экспедицию морем, вдоль берега, на восток. Ему нужен был надёжный военный командир и сборщик ясака. Дежнёв вызвался сам.
— Пойду, - сказал он Федоту.
Приказчик оглядел его с ног до головы, будто прицениваясь к товару.
— Анкудинов тоже хочет идти, - заметил Федот.
— Анкудинов вор, - ответил Дежнёв спокойно.
Герасим Анкудинов, беглый казак и, по сути, предводитель разбойной ватаги, действительно рвался возглавить экспедицию. Он обещал воеводе основать на новых землях пороховые заводы и рудники, а Дежнёв в своих челобитных называл его людей «воровскими» и требовал не пускать их в поход.
Кончилось тем, что приказным назначили Дежнёва, а Анкудинов всё равно увязался следом на собственном коче. Семён Иванович этот седьмой коч принципиально не признавал и во всех отписках упорно писал, что экспедиция шла «на шти кочах».
Шесть или семь, но двадцатого июня 1648 года кочи вышли из устья Колымы в Студёное море. На борту было девяносто человек. Среди них, на одном из кочей Попова, находилась даже женщина, якутка, жена Федота. Её имя не сохранилось. Да и имена большинства участников экспедиции тоже не сохранились, потому что домой из них вернулись единицы.
Дежнёву повезло с погодой и не повезло со всем остальным. Ледовая обстановка в тот год оказалась сносной, но штормы начались почти сразу. Два коча разбило о льды ещё у Колымского устья, и тех, кто высадился на берег, убили коряки. В августе затонул ещё один. К концу сентября до Большого Каменного Носа, крайней восточной оконечности Азии, дошли только три судна: Дежнёва, Попова и Анкудинова.
Господи, помилуй, шептал Дежнёв, глядя на тёмную громаду мыса, уходящего в ревущее море полосой белых бурунов. Вот он, край земли. Дальше некуда. Только вода.
Он не знал, что стоит перед проливом, отделяющим Азию от Америки, что через восемьдесят лет этот водный путь назовут именем Витуса Беринга, а мыс получит имя Дежнёва только через двести пятьдесят лет. Он просто видел, что земля кончилась и за ней открылось новое, незнакомое море.
У этого мыса двадцатого сентября чукчи ранили Федота в стычке, но тот не покинул своего коча. Здесь же разбился коч Анкудинова, и команда перебралась к Попову.
А потом налетел шторм, и суда Дежнёва и Федота разнесло в разные стороны. Они больше никогда не увидели друг друга.
О судьбе Федота Дежнёв узнал лишь через пять лет, когда отбил у коряков якутскую пленницу. Это была жена Попова. Она рассказала, что Федота и Анкудинова выбросило на Камчатку, оба не пережили зимы - сгубила цинга, часть спутников пала в столкновениях с коряками, остальные бежали на лодках неизвестно куда.
«И отгромил я, Семейка, у коряков якуцкую бабу Федота Алексеева», продиктовал он потом в своей отписке.
Но всё это выяснится позже, а тогда, в октябре 1648 года, Дежнёв ничего о Федоте ещё не ведал. Коч его выбросило на берег южнее Анадыря, после праздника Покрова Богородицы. Из девяноста человек, вышедших с Колымы, рядом с ним осталось двадцать четыре. Без еды, без леса, без малейшего представления о том, где они находятся, эти двадцать четыре человека двинулись пешком на север, к устью реки Анадырь, о которой ходили торговые слухи.
— Идём, - сказал Дежнёв.
Никто не спросил «куда». Спрашивать было незачем.
Они шли десять недель. На лыжах, по снегу, вдоль побережья. Из двадцати четырёх до Анадыря дошли двенадцать. Остальные остались лежать в снегу, на большее не было ни сил, ни времени. Позже, диктуя отписку, Дежнёв скажет об этом походе единственную фразу, и в ней будет больше, чем в ином романе:
«А шел я, бедной Семейка, с товарищи до Анандиры реки ровно десять недель, и рыбы добыть не могли, лесу нет».
Бедной Семейка. Так он называл себя в официальных документах.
Не «атаман», не «приказной», не «мореход», а бедной Семейка. Потому что на Руси XVII века так полагалось обращаться к власти, унижая себя, чтобы власть, может быть, смилостивилась, и может быть, именно в этих двух словах, произнесённых безграмотным казаком, открывшим пролив между континентами, и заключается вся суть его истории.
На Анадыре Дежнёв построил зимовье, ставшее потом острогом. Двенадцать оставшихся в живых казаков срубили из плавника лодки и летом 1649 года поднялись вверх по реке на шестьсот с лишним километров. Встретили юкагирское племя анаулов, о котором в Якутске и слыхом не слыхивали. Три года жили без подмоги, впроголодь, на одной рыбе и надежде, что рано или поздно кто-нибудь о них вспомнит.
Подмога пришла, но случайно. Казак по имени Семён Мотора искал сухопутную дорогу между Колымой и Анадырем и наткнулся на дежнёвских людей. Сухопутная дорога оказалась удобнее морской, и по нему Дежнёв стал отправлять в Якутск добычу.
В 1652 году он открыл крупное лежбище моржей близ устья Анадыря, и это лежбище оказалось настоящим сокровищем. Моржовая кость, «рыбий зуб», ценилась в те годы выше соболя, и Дежнёв за несколько лет накопил двести восемьдесят девять пудов, то есть более четырёх с половиной тонн клыков.
Всё это время он командовал Анадырским острогом, мирил враждующие племена, собирал ясак и отбивал набеги коряков, которые повадились грабить дежнёвские промыслы каждую весну. И ждал, когда его сменят.
Абакаяда, думал он иногда зимними ночами, когда ветер гнал по стенам острога сухую колючую позёмку. Жива ли? Ждёт ли ещё?
Ответа не было. Писем с Анадыря не уходило, на Анадырь не приходило, и единственными новостями были рассказы случайных казаков, забредавших в эти края по торговым делам.
В 1659 году Дежнёв наконец сдал командование знаменитому картографу Курбату Иванову. В 1660 году, после двенадцати лет на Анадыре, собрал всю добытую кость, меха и ясак и двинулся в обратный путь. Через Колыму, морем до Лены, зимовка в Жиганске, потом Якутск. До Москвы оставалось ещё два года дороги.
В Якутске его ждало известие, к которому он, в общем, был готов, но от которого всё равно потемнело в глазах. Абакаяды не стало. Когда именно, толком никому не было ведомо. Сын Любим вырос и сам ушёл служить в казаки. Дом стоял на прежнем месте, но в нём жили чужие люди.
Дежнёв постоял у ворот, посмотрел на крышу, на ставни, которые он когда-то прибивал сам, и пошёл прочь, не сказав ни слова.
Сючю, подумал он. Подснежник. Ну вот и отцвела, а я и не видел.
Но это было неправдой, и он знал, что неправда. Он ждал все двадцать лет.
Зимой 1666 или 1667 года Дежнёв женился снова, на вдове местного кузнеца Ивана Арбутова по имени Кантеминка. С ней он обрёл подобие покоя и сына Афанасия, но о Кантеминке источники говорят мало, потому что её история, в отличие от легенды об Абакаяде, не стала бронзовым памятником на якутской улице.
Но вернёмся в Москву, в приказную избу, где чернильная душа в суконном кафтане разглядывала перед собой немолодого казака с хриплым голосом и запахом четырёхлетней дороги.
В Якутском остроге, куда Дежнёв обратился за жалованьем первым делом, ответ был прост:
«Тем людем денег и хлеба не дано, потому что в Якутцком остроге Великого государя казне денег нет».
Денег нет. За девятнадцать лет, за тринадцать ранений, за морскую дорогу между двумя материками, о котором, впрочем, ни один казначей не имел ни малейшего понятия. Соль, правда, выдали. Горсть казённой соли за два десятилетия государевой службы.
— Езжай в Москву, - посоветовали ему в остроге.
И он поехал. Четыре года пути, через всю Сибирь, через Урал, с обозом пушнины и моржовой кости, оберегая государеву казну от разбойников и непогоды. Воеводы на станциях несколько раз отмечали порчу части товара, но обвинений не предъявляли, потому что Дежнёву верили на слово. Человек, который прошёл Студёный океан и не взял себе ни единого лишнего соболя, врать о подмокшей рухляди не станет.
В Москве он подал челобитную на имя царя Алексея Михайловича Тишайшего. Челобитную, разумеется, диктовал, потому что за три с лишним десятка лет сибирской службы так и не выучился держать перо.
Ответ пришёл.
«Ему, Семейке, выдать свое государево годовое денежное жалование и за 19 лет за ево службу, что он в тех годах был на ево, государеве, службе на Анандыре-реке для прииску новых землиц».
Двадцать восемь рублей двадцать два алтына деньгами и девяносто семь аршин сукна: «две половинки тёмно-вишневого да половинку светло-зелена».
Дежнёв принял и деньги, и сукно. Что он при этом думал, история не сохранила, но спорить о справедливости он не стал. Да и кому было жаловаться? Государь пожаловал, а пожалованное не обсуждают.
Но обделённым он не остался совсем. Двести восемьдесят девять пудов моржовой кости, сданной в казну, оценили в семнадцать тысяч триста сорок рублей. Дежнёв получил свою долю в пятьсот рублей соболями, и это сделало его по сибирским меркам зажиточным. Кроме того, его произвели из рядовых казаков в атаманы, что было и почётно, и полезно, потому что атаманское жалованье было существенно выше казачьего. Если, конечно, его платили.
Ну вот и славно, мог бы подумать он, выходя из Сибирского приказа с кипой бумаг и отрезами вишнёвого сукна. Девятнадцать лет ждал, дождался. Теперь бы не помереть по дороге назад.
Он не помер. Вернулся в Якутск в 1665 году, женился на Кантеминке, служил ещё пять лет, собирая ясак на Оленьке, Яне и Вилюе. Стареющий атаман с изрубленным телом и больными ногами ездил по замёрзшим рекам, мирил тунгусские роды, считал шкурки и писал, то есть диктовал, отчёты.
В 1670 году его снова послали в Москву с соболиной казной. Путь занял больше года, и двадцать пятого декабря 1671 года, под самое Рождество, Дежнёв добрался до столицы. Ему было около шестидесяти шести лет, он был болен, измотан дорогой, и на этот раз Москва его не отпустила.
Он заболел вскоре после приезда. Чем именно, неизвестно, но Здоровье, подорванное сорока годами службы и тринадцатью ранениями, не выдержало последней дороги.
В начале 1673 года атаман Семён Иванович Дежнёв окончил свои дни в Москве, далеко от Пинеги, где родился, далеко от Якутска, где любил, далеко от Анадыря, где провёл лучшие и худшие годы своей жизни.
Где его похоронили, никто не знает. В московских приходских церквях XVII века предавали земле без особых записей, и безграмотный казак из Сибири вряд ли удостоился отдельного места в чьей-либо памяти.
Его отписки о плавании вокруг Чукотки пролежали в архивах Якутского острога почти девяносто лет, пока в 1736 году историк Герхард Фридрих Миллер, участник Второй Камчатской экспедиции, не извлёк их на свет и не понял, что именно совершил безграмотный казак с Пинеги летом 1648 года.
Ещё через полтора с лишним столетия, в 1898 году, Русское географическое общество переименовало мыс Восточный, как его обозначил на картах Джеймс Кук, в мыс Дежнёва. Пролив, впрочем, так и остался Беринговым.
А в Якутске, на улице Кирова, стоит бронзовый памятник: Семён Дежнёв, его жена Абакаяда и их сын Любим. Местные женщины, которые не могут забеременеть, гладят бронзовые колени Абакаяды и верят, что небо пошлёт им ребёнка. Подснежнику молятся о весне, и в этом есть своя логика, которую бедной Семейка, наверное, понял бы лучше, чем любой подьячий Сибирского приказа.