Я встречался с ней три года. Она была замужем.
Её муж работал в ночную смену. С десяти до шести. А я приезжал в одиннадцать, когда дети уже спали, а она надевала то платье, которое он купил ей на годовщину.
— Ты не боишься? — спросила она однажды.
— Боюсь, — сказал я. — Но боюсь не того, что он войдёт.
— А чего?
— Что однажды он не войдёт. И ты останешься со мной навсегда.
Она засмеялась. У неё был смех, как разбитое стекло — красивый, но режущий.
Её звали Лера. Или Лена. Я уже не помню. В запретных отношениях имена не важны. Важны только запахи и время, которое осталось до рассвета.
Она пахла выпечкой и чужими духами. «Это он подарил», — говорила она про духи. И улыбалась так, будто это комплимент.
Я трогал её волосы и думал: сколько ещё ночей у нас осталось? Месяц? Год? Пока дети не вырастут? Пока он не узнает? Пока мы не состаримся и не поймём, что просрали свои жизни в ожидании чуда?
— О чём ты думаешь? — спросила она.
— О том, что мы оба умрём, — ответил я. — И никто об этом не узнает.
Она перестала улыбаться. Повернулась к стене.
— Ты всегда такой романтичный?
— Только по ночам.
За окном проехала машина. Она вздрогнула. Я видел, как напряглась её спина. Как пальцы вцепились в простыню.
— Расслабься, — сказал я. — Это не он.
— Откуда ты знаешь?
— Он ездит на «Тойоте». А это был дизель.
Она выдохнула. Но напряжение не ушло. Оно осталось в ней навсегда. Я чувствовал его каждый раз, когда касался её кожи. Оно стало частью наших отношений, как презервативы и шёпот.
Мы никогда не говорили о будущем. Будущее — это роскошь для тех, кто не прячет любовь в шкафу, как скелеты. У нас были только ночи. И рассвет, который всегда наступал слишком быстро.
Однажды она сказала:
— Я хочу, чтобы ты остался до утра.
— Нельзя.
— Почему?
— Потому что тогда это станет реальностью. А мы пока просто снимся друг другу.
Она заплакала. Беззвучно, как умеют плакать только женщины, которые разучились верить в чудеса.
— Ты жестокий, — сказала она.
— Нет. Я просто честный. Жестокость — это когда ты обещаешь ей рай, зная, что билеты только в один конец.
Я ушёл в пять утра. Она стояла в дверях, закутавшись в его халат. Я обернулся.
— Знаешь, в чём разница между нами и ними? — спросил я.
— В чём?
— Они просыпаются вместе. А мы просыпаемся поодиночке. И каждый раз это маленькая смерть.
Я ушёл. Через полгода она развелась. Позвонила мне и сказала: «Я свободна».
Я не приехал.
Потому что свобода — это не то, что я хотел от неё получить. Я хотел краденое. Я хотел запретное. Я хотел ту, которую нельзя.
А когда нельзя стало можно — она перестала быть нужна.
Теперь я пишу об этом книги. И женщины плачут, читая их. Они думают, что это история о большой любви.
А это история о том, что мы все — просто пепел, который разлетается, как только открывается окно.
Вопрос к вам, мои дорогие читательницы:
Бывало у вас такое, что когда запретное становилось доступным — пропадал весь кайф? Или я один такой циник?
Пишите в комментариях. Мне правда интересно, сколько из вас узнают себя в этой истории.
И не забывайте подписываться. Дальше будет ещё жёстче. Обещаю.