В детстве Лев Кассиль как-то проскочил мимо меня, и уже в зрелом возрасте на глаза попались великолепные иллюстрации В. Л. Гальдяева к «Великому противостоянию», что побудило забраться на диван с книжкой.
Обнаружилось, что повесть создавалась в два этапа – довоенный и послевоенный.
Серафима Крупицина, точнее Сима из первой части – живая, настоящая, со всеми достоинствами, недостатками, открытиями, ошибками – веришь, что это правдивый портрет подростка 13 лет из 1938-го года. Повествование идёт естественным путём, с ответвлениями сюжета и неопределённостью итога.
«Все у меня было очень обыкновенно. Я была на среднем счету в школе, а на таких привыкли не обращать внимания».
И вот на неё нежданно-негаданно всё же обращает внимание некий известный режиссёр по фамилии Расщепей, благодаря её сходству с запечатлённой на старинной гравюре юной партизанкой Отечественной войны 1812 года по имени Уля.
Съёмки фильма со странным названием «Мужик сердитый» проходят трудно. Режиссёр начинает сомневаться, в результате, уже махнув рукой, не присылает за ней машину (даже не предупредив – хорош орденоносец!) и оправдывается:
«– Что-то, понимаете, не очень хорошо получилось. Деревянность какая-то, пень-колода во всем… Это не годится. Мне казалось, у вас должно по-другому выходить».
Всё же, с грехом пополам, фильм снят, имеет успех. Следующая же актёрская работа Симы оказывается провальной.
Повесть, опубликованная в 1940-м году в журнале «Пионер» юным читателям понравилась.
Как и голливудском кино времён Великой Депрессии, происходит погружение в выдуманную реальность, сопереживание с героями истории, когда в скучное размеренное существование синей птицей влетает чудесное, сказочное событие. Пусть ненадолго, лишь на короткий период иллюзорного перевоплощения в героя книги или фильма, но читатель с интересом проживает эту вторую жизнь.
А что потом? Потом война, ждановщина 1946 года, и вторая часть книги.
Что же случилось с главной героиней повести? А её подменили.
Серафима Крупицина второй части – такая приторно-правильная, такая образцово-показательная, хоть караул кричи!
Есть эпизоды, от которых опускаешь глаза и стыдишься, от заурядной фальши и туфты.
«- Нам Ленин жизнь так распахнул настежь, что уж обратно в тесноту нас никто не загонит. А был я вот как-то в заграничной командировке – оборудование ездили мы закупать. Вот зашел в один магазин. Непромокаемый плащ купить себе. А продавец, мальчонка совсем, лет шестнадцати, узнал, что покупатель из СССР. Примеряет на меня плащ, а сам все говорит, все спрашивает, как ему бы к нам податься. «Посмотрите, говорит, дорогой господин, на всю мою судьбу. Вот она тут вся. Видите, вон у того прилавка старший приказчик стоит? Вот, если он помрет, так меня на его место поставят, повышение дадут, а может быть, и кого-нибудь другого. Но пока мне обещано. Вот от меня до него четыре метра, говорит. Вот вся моя карьера, жизнь. От этого прилавка до той конторки. Это в лучшем случае», – говорит. Посмотрел я, и жутко мне стало, друзья. Очень уж это наглядно… Действительно, четыре метра, вот и вся дорога. – Зарубин остановился и как бы отмерил глазами эти четыре метра. – Четыре метра на всю жизнь… А у нас с вами, дорогие товарищи, на все стороны простор – не дотянешься».
Герои второй части не говорят, не беседуют, они изрекают. И Серафима не исключение – не только её слова, но и мысли исполнены пафоса. Она теперь не человек, а идеологическая конструкция. Она больше не ищет, не удивляется, не сомневается. Внутренний конфликт сменился набором единственно верных тезисов и лозунгов. Теперь она всецело соответствует эпохе, и её индивидуальность растворяется в общественном.
«И потом шли отсюда вместе с колонной всего нашего района на Красную площадь. И сегодня тут, во дворе райкома, было очень много народу. Я увидела здесь почти всех наших комсомольцев и многих знакомых из других школ. Всех тянуло сюда в это утро, все спешили сюда, к нашему комсомольскому дому, потому что нигде нельзя было так уверенно, широко и полновесно ощутить себя какой-то прочной частицей той великой силы, что наполняла только что слышанные нами слова, каждое из которых все мы запомнили на всю жизнь».
И эта «правильная» установка порождает нелепости сюжета.
Например, разминувшись в Москве с Амедом, она чудесным образом в буквальном смысле сталкивается с ним по пути в эвакуацию, в десяти сутках езды от Москвы (земной шар – он ведь маленький), и чуткий заботливый кавалер разворачивает её на сто восемьдесят и везёт обратно под бомбы, навстречу фашистам. Потом у самых стен столицы бросает на произвол судьбы – как-никак служба… Зачем вёз? Скучно было в вагоне с лошадьми? Кстати, впервые слышу, чтоб генерал Доватор командовал туркменской кавалерией. Что поделать, дружба народов…
Далее Серафима в компании с подшефным пионером попадают таки к фашистам, но и там они не теряются – расклеивают листовки под носом у врага, и даже нападают на вооружённого пистолетом гитлеровского офицера, и лишь разорвавшийся поодаль снаряд спасает героиню от неминуемой гибели.
«Да, я знала, какой я должна была быть в эту ночь! Я хотела быть такой: смелее, чем когда бы то ни было, сильнее, чем все мои силы, вместе взятые, потому что их оставалось совсем немного, а идти надо было далеко».
Признаться, ожидал, что финальная сцена книги будет следующая: тов. Сталин вызывает Серафиму Крупицину в Кремль, чтобы вручить орден за её многочисленные подвиги, и Серафима скромно замечает, что согласна на медаль.
В 1948 году книга была удостоена первой премии Министерства просвещения РСФСР как лучшая книга для детей.
Вот так Немирович-Данченко выразил свой восторг: «Должен признаться, что давно не читал рассказа, написанного с такой искренностью и простотой, трогательностью и каким-то особым ароматом… Во всём рассказе я не встретил ни одной фальшивой ноты. Всё время забываешь, что это не настоящий дневник девочки, а сочинение Льва Кассиля. Есть моменты, захватывающие до слёз…»
Вначале я предположил, что это не тот Немирович-Данченко, а другой Немирович-Данченко, тот что пудрил мозги Фросе Бурлаковой. Но при ближайшем рассмотрении выяснилось – он читал лишь первую часть, со второй ознакомиться не успел, поскольку, увы, скончался ещё до того. Иначе, я уверен, он сказал бы что-то другое. Хотя…