Марина не сомневалась: следствие разберётся и найдёт настоящего виновного. Пока шло расследование, она, не раздумывая особо долго, вернулась в родную больницу — но уже не врачом, а санитаркой. Да, статус совсем не тот, зато совесть чиста: она знала, что поступала правильно. Кто и почему всё перевернул с ног на голову — вопрос отдельный, и ответ на него ещё предстоит найти.
Поначалу следователь слушал её с явным недоверием, едва скрывая скептицизм. Но когда Марина достала телефон и показала снимки, его отношение начало меняться.
— Я с первых дней в профессии взяла себе за правило фотографировать результаты анализов и свои назначения, — объяснила она. — Вечером дома, в тишине, с кофе — удобно всё обдумать, прикинуть, не стоит ли что-то скорректировать. В тот раз я поступила так же.
— А вдруг вы нарочно это сделали, а потом подправили данные? — прищурился следователь.
Марина уставилась на него, не скрывая изумления.
— Простите, но зачем мне это?
Он помолчал, потом развёл руками.
— И вы меня извините. Всякого насмотришься в этой работе. Скажите, если вы так фотографируете постоянно, снимков должно быть немало?
— Не то чтобы очень много. Я удаляю, как только пациента выписывают. Сейчас здесь двадцать четыре штуки — самые последние.
Следователь взял телефон, полистал галерею и поднял взгляд уже совершенно иначе — без прежней настороженности.
— Позволите скопировать всё это?
— Разумеется.
Марина понимала: снимать с неё обвинение следствие, скорее всего, готово. Но впереди стоял куда более трудный вопрос — кто именно подменил её назначение, едва не стоившее пациенту жизни. Тот по-прежнему лежал в коме, и врачи избегали любых прогнозов.
Следователь отдельно попросил её никому не рассказывать о привычке фотографировать документы.
— Если человек, который это сделал, почувствует, что мы к нему подбираемся, — ситуация может повториться. Понимаете?
— Да, я буду молчать.
— И ещё одно — прошу прощения, но практиковать как врач вы пока не сможете. До окончания следствия.
— Понимаю. А работать санитаркой можно? У нас вечно некомплект.
Следователь усмехнулся, и впервые за встречу это была настоящая улыбка.
— Вы поразительный человек, Марина. Больница фактически подставила вас, а вы готовы мыть там полы.
— Больница тут ни при чём, — спокойно ответила она. — Там работала ещё моя бабушка, потом мама. Это сделал один конкретный человек. И я намерена его найти.
Следователь мгновенно напрягся.
— Нет. Категорически нет. Мы же договорились.
— Вы не так поняли. Я просто буду смотреть и думать. Не более того.
— Марина, прошу вас — никакой самодеятельности. Иначе вы разрушите всё, что мы уже сделали…
Так врач с двадцатилетним стажем оказалась с тряпкой и ведром. Месяц уже прошёл с тех пор, как она драила коридоры и палаты. Молодые доктора то и дело забегали к ней за советом — негласно, но регулярно. Санитарки, глядя на неё, тоже подтянулись: процедуры перестали растягиваться на час, а с пациентами начали разговаривать по-человечески.
Той ночью в больнице что-то происходило — Марина это почувствовала, едва переступив порог утром. Оказалось, самое острое уже миновало: несколько часов назад привезли девочку в тяжелейшем состоянии, почти без сознания. Диагноз — вернее, диагнозы — ставили из ряда вон выходящие: каждое из заболеваний по отдельности не считалось серьёзным, лечилось дома, без госпитализации. Но когда всё это навалилось разом, результат оказался катастрофическим. Всю ночь дежурили врачи из разных отделений, и только к утру ребёнку стало чуть лучше. Сейчас она спала — под действием препаратов, но дышала ровно.
Девочку положили в то самое отделение, где Марина раньше вела приём, а теперь убирала. Такие случаи она всегда воспринимала особенно остро — слишком нестандартно, слишком много вопросов. И сейчас невольно пожалела, что следствие тянется так долго.
Марина осторожно притворила дверь палаты, стараясь не звякнуть ручкой. Действие лекарств, скорее всего, уже сходило на нет, и девочка просто досыпала. Марина водила шваброй медленно, едва касаясь пола. Но малышка всё равно пошевелилась, разомкнула веки и, обведя взглядом незнакомое пространство, остановила его на Марине.
— Где я нахожусь?
— В больнице, девочка. Всё хорошо, ты идёшь на поправку.
Эти слова словно выбили что-то изнутри: глаза ребёнка мгновенно наполнились слезами.
— Не хочу поправляться! Пожалуйста, скажите мачехе, что я умерла. Скажите, что я безнадёжна, что меня отсюда никогда не выпишут.
Марина опустила швабру.
— Как можно такого хотеть?
— Можно. Я не хочу домой. Там она. Лучше уж здесь навсегда… или совсем нигде.
Марина присела на край кровати.
— Мачеха тебя обижает? Может, ты немного преувеличиваешь? Или, может, папе рассказать — всё как есть?
— Я бы рассказала, — девочка сглотнула. — Только папа сам в больнице. Наверное, уже умер. Я слышала, как она говорила по телефону: сегодня ему что-то вколют, и она станет богатой вдовой. А потом разберётся со мной. Чтобы ничто не мешало.
С каждым словом глаза Марины становились всё шире.
«Что за история? Или ребёнок просто придумывает?»
Девочка заметно слабела — веки снова тяжелели. Марина быстро нащупала пульс на запястье: ровный, спокойный.
— Как твоя фамилия, девочка? Как папу зовут? Я попробую узнать, как он.
— Беловы мы. Белов Николай Николаевич.
Марина на секунду решила, что ослышалась. Белов Николай Николаевич. Тот самый пациент, который до сих пор лежал в коме. Тот самый, в гибели которого обвиняли её — якобы она перепутала препараты. Всё внутри словно встало на другие рельсы. Если девочка говорит правду — значит, мачеха действовала намеренно. А значит, кто-то из медперсонала ей помогал. Это уже не халатность. Это покушение на убийство. И если бы Белов тогда не выжил — Марине предъявили бы совсем другое обвинение.
Она прикрыла глаза и стала мысленно восстанавливать ту ночь.
«Именно я тогда вытаскивала его. Кто ещё был на дежурстве? Андрей Петрович, Нина Васильевна. И ещё прибежал на помощь из соседнего отделения Дмитрий Романович».
Но в этом и заключалось главное противоречие: всех троих она знала не первый год. Все трое поддерживали её на протяжении всего следствия — звонили, спрашивали, не давали чувствовать себя одной. Она не могла поверить ни в кого из них.
Девочка уснула. Марина тихо выскользнула в коридор — и едва не столкнулась с Андреем Петровичем.
— Марина Степановна, привет! Ты от Кати?
— Да. Спит. Пульс проверила — нормальный, дышит спокойно.
— Хорошо. Всё равно тревожно за неё. Загляни потом к нам в ординаторскую — покажу её карту. Там такое нагромождение, что голова кругом.
— Обязательно зайду, Андрей Петрович. Дайте только закончить здесь.
— Слушай, а у тебя что со следствием? Есть новости?
Марина пожала плечами.
— Одно и то же: ждите, работаем.
— Вечно так. Ждите! А чего ждать — мы все готовы за тебя поручиться. Без колебаний.
— Спасибо. Зайду чуть позже.
Она двинулась дальше по коридору, и мысль сама собой оформилась в слова:
«Нет. Андрей не мог. Его можно вычеркнуть».
1
Палата оказалась пустой — ни единого человека рядом с кроватью. Марина остановилась на пороге. Когда пациент неделями лежит без сознания, внимание персонала неизбежно притупляется — это она знала по опыту. Судя по тому, что творилось на мониторе, медсестра отсутствовала уже давно. Марина поставила ведро у стены и подошла ближе.
— Мм…
Слабо, но мозговая активность всё же прослеживалась. Марина привычно потянулась к одному из приборов, включила его и заговорила негромко, почти вполголоса:
— Николай, я почему-то убеждена, что вы меня слышите. Очень на это надеюсь. Ваша дочь в опасности. Ваша жена хочет избавиться от вас обоих. Пожалуйста, боритесь. Только вы можете вытащить Катю из всего этого.
Марина не отрывала взгляда от монитора, почти не дыша.
— Вот оно!
Давление резко прыгнуло вверх, начало проседать — и снова поползло к нормальным значениям.
В коридоре послышались шаги. Марина одним движением всё отключила и направилась к выходу. Дверь распахнулась раньше, чем она успела её открыть — на пороге стояла медсестра, и щёки у неё мгновенно залились краской.
— Марина Степановна, я буквально на секунду вышла…
— Олечка, твои секунды когда-нибудь закончатся чьей-то жизнью. Ты в реанимации, понимаешь? Беги за Андреем Петровичем, здесь что-то меняется.
Девушка бросила взгляд на монитор и вылетела из палаты. Марина снова подошла к изголовью кровати.
— Николай, держитесь. Возвращайтесь. Катя ждёт.
Когда в палату ворвались врачи, Марина домывала последний угол. Она взглянула на пациента напоследок и вышла — дел оставалось ещё много.
Заперевшись в каморке, она набрала следователя.
— Извините за поздний звонок. Мне необходимо кое-что вам сообщить.
Он выслушал, не перебивая. Потом помолчал секунду и произнёс:
— Вот оно — недостающее звено. Марина Степановна, я всё время чувствовал, что здесь есть внутренняя связь, но никак не мог её нащупать. Теперь ясно: вы оказались в этом случайно — на вашем месте мог быть любой дежурный врач. Просто выбор пал на вас. Картина наконец сложилась. Вы сейчас в больнице? Отлично, мы выезжаем.
Марина едва успела положить трубку, как из коридора донёсся шум. Кто-то скандалил — громко, совершенно не стесняясь. В их отделении это было категорически недопустимо. Все врачи сейчас у Белова, молоденьким сёстрам с напором явно не справиться. Марина вышла. Так и есть: ухоженная, вызывающе одетая женщина рвалась вперёд, а Оля и её коллега держали позицию, плечом к плечу.
— Вы не пройдёте. Вы понимаете по-русски? Посещений сейчас нет. А к Кате — вообще запрещено, и ещё несколько дней будет запрещено.
Женщина и не думала отступать.
— Убрались с дороги! Вы представляете, с кем разговариваете?! Я устрою вам такую жизнь, что в этом городе вас не возьмут даже дворниками! Немедленно позовите Горбунова — он вам объяснит, где ваше место!
У Марины внутри словно что-то щёлкнуло. Горбунов. Заместитель главврача, по образованию гинеколог, практикующим врачом давно не работавший — зато охотно подписывавший бумаги, когда заведующие уходили в отпуск. Именно он в те злополучные дни замещал завотделением. Как она сразу не вспомнила про него?
Горбунов появился в больнице меньше года назад и успел вызвать стойкую неприязнь у всего персонала. Что-то в нём было неуловимо крысиное: он всегда ходил на носках, возникал из ниоткуда, беспрестанно выискивал, на чём бы поймать коллег.
— Что тут за крик?
Женщина повернулась к Марине. Красивая, холёная — только губы выдавали: узкие, поджатые.
— Ты ещё кто? — Она смерила Марину брезгливым взглядом и вдруг усмехнулась. — А, та самая горе-врач, которую разжаловали в уборщицы? Так это ты решила моего мужа в могилу свести?
Марина ответила без злобы, почти спокойно:
— Нет. Это сделали вы. Одним выстрелом двух зайцев: и от мужа избавиться, пока он беспомощен, и от его дочери заодно. Я права?
Женщина побелела.
— Да ты за это ответишь по полной! Тебя теперь и санитаркой не возьмут. А вот за убийство — посадят, и надолго.
— Меня — вряд ли…
Женщина не дослушала и снова бросилась к медсёстрам. Но девушки, слышавшие весь разговор до последнего слова, стояли монолитно.
— Не пройдёте.
Женщина отступила на шаг.
— Пожалеете, все пожалеете! Я вам такое устрою — плакать будете!
Она резко развернулась — и осеклась. По коридору шли полицейские, а впереди — следователь, ведущий дело Марины. Женщина кинулась к нему первой.
— Я требую принять заявление!
— Вот как? — Он приподнял бровь. — И о чём же заявление, Регина Олеговна?
— Ну сколько раз просила — без отчества! — Она раздражённо мотнула головой. — Заявление на эту женщину. Она убила моего мужа и теперь распускает про меня грязные слухи.
Следователь посмотрел на Марину с лёгким укором. Та чуть отвела взгляд.
— Да, не удержалась. Но надо же было её как-то остановить.
— Гражданка Белова, — произнёс следователь ровно, — времени для написания заявлений у вас теперь будет предостаточно.
Мачеха Кати дёрнула плечом.
— Господи, это ещё хуже, чем отчество. Откуда у меня возьмётся время? На мне всё — и Коля, и Катенька. Вы же знаете, она для меня как родная.
— Знаю, — следователь кивнул. — Позвольте вашу сумочку.
Он взял её бесцеремонно, высыпал содержимое прямо на подоконник. Все замолчали: среди косметики и мелочей лежал шприц, наполненный до отметки.
— Вам придётся проехать с нами. — Следователь взял Регину под руку — она сразу как-то обмякла и больше не произнесла ни слова.
— Горбунова найдите здесь, — негромко добавила Марина.
Она медленно выдохнула.
— Сколько верёвочке ни виться…
Оля и её коллега одновременно бросились к Марине.
— Марина Степановна! Мы всегда знали — вы ни в чём не виноваты, с самого начала знали!
На следующее дежурство Марина вошла в отделение уже в белом халате. Заглянула к Кате.
— Привет. Ну, как ты себя чувствуешь?
— Это вы?! — Катя приподнялась на подушке. — Я думала, мне приснилось, что вы приходили. Это же вы нас всех спасли?
— Брось, Катюша. Правда всё равно бы выплыла. Я просто немного подтолкнула события.
— Мы будем называть вас нашим ангелом.
Марина вздрогнула от мужского голоса — она не ожидала его услышать здесь и только сейчас вспомнила, что главврач разрешил перевести отца и дочь в одну палату. Она невольно улыбнулась.
«Какой же хороший папа у Кати».
— Пожалуй, такого звания у меня ещё не было. Что ж, если вам угодно — принимаю. А сейчас давайте-ка я вас осмотрю.
За те недели, что Белов и Катя восстанавливались в больнице, все трое как-то незаметно стали нужны друг другу. А через полгода счастливая Катя вела под венец свою маму Марину.