Рецензия на повесть Лихобора «Наследие Агустины»
По некоторым сведениям, 4 марта 1786 года родилась Агустина де Арагон (или Агустина из Сарагосы) — героиня войны за независимость во время оккупации Испании войсками Наполеона. Она начала сражаться как гражданское лицо, но затем была официально включена в состав испанской армии, став одним из символов освободительной войны. Её образ давно привлекает художников и литераторов, и не только испанских. Один из них – современный русский писатель Лихобор (Михаил Зверев), посвятивший этой выдающейся женщине, вернее, памяти о ней, маленькую повесть «Наследие Агустины»: https://author.today/work/531738
Она представляет собой типичное для автора полухудожественное-полупублицистическое произведение, близкое по жанру к беллетризованному очерку. Это подчёркивается и указанием в аннотации и подзаголовке, что рассказ создан на основе реальной истории.
И герои повести тоже типичны для автора: консерваторы-монархисты-традиционалисты, на сей раз испанские. В скобках замечу, что это не первое произведение на испанскую тему, которое я встречаю у Лихобора. И «испанский дух» в нём весьма силён.
Это камерное произведение с ограниченным количеством персонажей: молодой аристократ Энрике де Карбера, его итальянская невеста Изабель и суровый дед Энрике — старый солдат Фернандо де Карбера. А ещё полноценным персонажем, хоть появляющимся лишь в его рассказе, выступает легендарная Агустина де Арагон, «Артиллеристка Сарагосы». Основной конфликт произведения — в сопоставлении взглядов Изабель, суфражистки, борющейся за права женщин, и памяти об Агустине, «женщине, которая не ждала разрешения быть героиней», защищавшей Испанию от нашествия армии Бонапарта, вставшей за орудие, когда весь его расчёт был убит, и выстрелом из него отогнавшей французов.
Изабель, едущая с женихом в его родовое имение, к грозному деду, опасается, что консервативный старик осудит её взгляды, но тот, сразу же поняв, что молодая женщина выступает за равноправие не из-за скуки и безделья, а по причине толкающей её на борьбу природной пассионарности, рассказывает ей об «испанской Жанне д’Арк», чтобы Изабель поняла: пассионарные женщины рождаются всегда и всегда находят приложение для своего внутреннего горения. Важна лишь цель этих усилий. И он через пример Агустины показывает, что самая высокая из таких целей — защита Родины:
«Я не против ваших идей, дитя. Я против того, чтобы кто-то — мужчина или женщина — забывал, ради чего живёт. Ради Родины. Ради чести. Ради любви. Если вы готовы, как Агустина, встать рядом с тем, кого любите — даже если весь мир против — то я принимаю вас».
В принципе, такая история могла случиться и в наше время: консервативный пожилой мужчина объясняет молодой феминистке, что не обязательно совершать дикие поступки, произносить бредовые речи и следовать безумным правилам жизни, чтобы быть сильной независимой женщиной. И что таких «сильных независимых» всегда было много в самых патриархальных обществах. Впрочем, нынешние феминистки, даже радикальные, выглядят намного слабее и бледнее, чем суфражистки конца XIX — начала XX века, действительно выступавшие против системы, и с немалым риском для себя. И, тем более, ни в какое сравнение не идут с женщинами прошлого, вроде Агустины де Арагон.
О том, что рассказ старого аристократа запал Изабель в душу, говорит финал повести, в котором она с мужем организует школу для девочек, «где им расскажут о таких, как Агустина. Где научат думать, дерзать, защищать то, во что верят».
Эта чеканная история, по духу напоминающая патриотическую прозу Юкио Мисимы, происходит в соответствующих декорациях: «Представьте Испанию 1898 года: палящая жара Кастилии испепеляет землю, а поражения в войне с Америкой раздирают душу нации!» Это времена последних судорог некогда великой мировой Испанской империи, «над которой никогда не заходило солнце». Собственно, столь яростный и жертвенный патриотизм и правда чаще всего проявляется во время и вскоре после поражения страны — тут снова можно вспомнить Мисиму. Разница в том, что разбираемое произведение создано человеком, не имеющим отношения к этой стране и много времени после описанных событий. Но, может быть, именно из-за этого рассказ приобретает и дополнительную глубину, и необычный ракурс.
И Испания в рассказе именно «самая испанская», кристаллизованная, словно фоном в повествовании постоянно прорываются звуки фламенко. «Всё здесь дышало древностью и упадком — и в то же время какой-то дикой, неукротимой силой». Это та самая Кастилия, по которой странствовал Дон Кихот, и в тексте видны отсылки к великому роману Сервантеса, например, мелькают ветряные мельницы. Да и старый дон Фернандо сам чем-то напоминает пламенного идальго.
Через описание выжженных беспощадным солнцем пейзажей автор воссоздаёт тревожное настроение обречённости и депрессии, порой приобретающее апокалиптические черты:
«Это лето обрушилось на Иберийский полуостров жарой, которая, казалось, выжигала не только траву на полях, но и надежду в сердцах людей. Солнце, палившее нещадно, превращало улицы городов в раскалённые сковороды, а воздух был настолько густым и тяжёлым, что казалось им трудно было дышать».
Да, так и выглядит гибель империи, фон, на котором её последние рыцари — современные дон кихоты — готовятся к своему последнему бою. Правда, героев этих хотелось бы увидеть более чётко и ясно, а то в рассказе они несколько бледноваты, как будто введены лишь для того, чтобы своими устами высказать некоторые волнующие автора мысли. Особенно это касается Энрике — это чистый персонаж-функция. Впрочем, в столь небольшом произведении было бы затруднительно придать персонажам особенную фактурность. Вот если бы речь шла о романе или хотя бы большой повести… Вообще-то, этот маленький текст и выглядит, как «зародыш» размашистой семейной саги — что подчёркивается и кратким финальным рассказом о дальнейшей судьбе семейства Карбера.
Другой упрёк хотелось бы адресовать описаниям. Да, местами они очень впечатляют и работают на сюжет и яркую «ауру» повести. Но в других местах чересчур подробны и сухи, напоминая порой путеводитель или очерк о путешествии:
«Кастильский ландшафт, с его обширными сухими полями и редкими оазисами зелени, отражал суровость природы: здесь преобладали открытые пространства, идеальные для сухого земледелия, где пшеничные поля чередовались с пастбищами, а горы Сьерра-де-Гуадаррама возвышались как естественный барьер, защищая от северных ветров».
То же можно сказать и об исторических экскурсах — рассказ дона Фернандо об Агустине оставляет двойственное впечатление. Там, где речь идёт о её подвиге, текст энергичен и цепляет за душу, а вот повествование об исторических событиях «вокруг» опять же напоминает научно-популярную статью по истории:
«То было трудное время для Испании. Время „шестилетней войны“. Увы, наш король Карл IV не был образцом Христианнейшего Государя, за него правили фавориты и посреди семейных раздоров в испанском королевском доме в это тяжёлое время, в Испанию пришли французы и с каждым днём их становилось всё больше! Короля и наследника обманом заставили отречься от престола и Бонапарт решил сделать нашим королём своего брата Жозефа».
Может, стоило бы несколько расширить текст, превратив монолог дона Фернандо в диалог с репликами других персонажей. Тогда, вероятно, он стал бы более художественно достоверным.
Но эти недостатки почти не снижают сильного впечатления от повести и не замутняют её основного посыла: «…Огромная разница между сотрясением воздуха пустыми словами и настоящим поступком, когда женщина встаёт рядом с мужчинами, защищая свою Родину! Просто мы стали забывать это. А многие и вовсе не знают. Или не хотят знать. А война… война всегда напоминает».
Эти слова актуальны для всех времён, народов и стран. Для нас сегодняшних тоже…
Павел Виноградов,
писатель, литкритик