Рассказ женщины
Я всегда в эти дни чувствую весну. Друзья смеются: какая весна, холод собачий, мороз! Не-а. В воздухе весна. И птицы иначе поют. Так всегда перед началом Великого поста. Эти дни – всегда начало чего-то нового.
Собственно, у меня когда-то так все и началось – Великим постом. Соседка, Марина Тихоновна. Мы, когда детьми были, звали ее «тетя Марина Тихая». Моя бабушка, Царствие ей Небесное, ворчала: «Какая тихая, вон с электриком в подъезде как ругается! Как базарная торговка!» Я потом попыталась маме повторить, и получилось «торговная базарка». Смеху было!
А в тот год остались мы обе «тихие», потому что по одной в своем доме каждая: я, молодая, в квартире бабушки, и Марина Тихоновна за стеной. Как-то вместе шли по подъезду, поднимались, она пожаловалась, что сын к ней не ездит, своих дел хватает и своей семьи, и ей тяжело, здоровье подводить стало...
– Давайте, – говорю, – помогать буду. Продуктов куплю, на мусорку схожу?
– Да нет, – говорит, – это-то мне и самой шевелиться надо, авось дряхлость отсрочу хоть немножко. А вот в церковь Божию ходить мне одной тяжело, тем более по зиме. Не так уж близко.
Я крещеная с детства, даже крест носила. Ну, думаю, не убудет с меня – человека в место его душевного покоя поводить. Тем более что сама помощь предложила. Да и кругозор расширять надо, а то о церкви почти ничего не знаю. И стала «водить». Водить – это не совсем точно. Марина Тихоновна очень оживлялась во время таких наших походов, не узнать было пожилую соседку. Скорей она меня вела. Я за ней еле поспевала. И не помню, чтоб она хоть раз поскользнулась.
А водила она меня не в старый храм, который у соседней остановки был, а в другой, подальше. Он тогда только выстроился там, в микрорайоне. Всегда по холоду она ходила в легкой коричневой шапочке, в храме вместо шапочки надевала платочек, тоже коричневый, а по праздникам – белый с кружевом.
Первое, что я в храме заметила, – людей много. Вот самых простых, каких на улице увидишь. Женщины в обычной одежде, мужчины. Дети. Кто-то хулиганит, вокруг храма бегает, прибегает потом весь в мыле, кто-то тихо стоит рядом с родителями. И старики там, и малыши. Как будто весь район просто взял и пришел. Наверное, так и было ведь раньше? Всем селом работали, праздновали, всем селом и в храм ходили. У каждого – свой опыт, свои заботы, своя жизнь, но в церкви – вместе. Я тогда поняла, насколько живу в предрассудках. Ожидала, наверное, увидеть старушек да этаких людей неопределенного возраста с глазами, вверх устремленными, ну, знаешь, как на некоторых католических иконах. А тут все просто оказалось.
Первые службы я с Мариной Тихоновной не собиралась в храме стоять, думала: похожу по округе, в магазин какой зайду, потом ее «заберу». Но ты представь, как долго и скучно по холоду и снегу ходить! Возвращалась. Стояла в притворе. Сидела и в храме, на скамейке, поближе к входу.
Что заметила: приходили некоторые мужчины на вечерние службы... выпивши. Не пьяные, но выпивши. Дальше притвора или входа не шли, стояли с виноватым лицом. Я однажды не выдержала и спросила об этом первую попавшуюся женщину, которая из-за высокого давления вышла со службы «воздухом подышать». Вот сейчас понимаю: надо мне было лезть, когда человеку плохо! А тогда не подумала, начала спрашивать. И Анна мне и сказала: да, приходят. А потом смотришь – уже и с батюшкой говорят, а потом смотришь – уже и трезвый пришел, и на службу. Тянутся. Много таких тут.
А я и спрашиваю: это действительно такие чудеса происходят, что и приходят сами, «тянутся» и пить перестают? Я как раз где-то тогда на днях прочла и решила похвастаться знаниями: может, говорю, у вас тут чудотворная икона какая, «Неупиваемая Чаша» та же?
А Анна мне: «Неупиваемая Чаша», образ нашей Владычицы, у нас есть, конечно. Но самое главное – храм здесь. Святыня. Раньше не было во всем районе, а теперь есть. И люди чувствуют. Здесь их боль отпускает, потому что тут Литургия совершается – главное чудо.
Я стала тетю Марину уже на все службы в выходные сопровождать. Надо же было узнать, что за главное чудо. Ну, и... узнала. Уже через пару недель меня бы кто спросил, зачем я хожу на Литургию, я б и не знала, как ответить. Потому что – а как не ходить? Это же главное! Оно просто вросло в меня.
С людьми там говорить начала. Слышала такие истории... Как мать детей от болезни вымолила. Как наркоман пришел в храм случайно, да с тех пор и не наркоманит. Как дети родителей-безбожников к Богу вели, да-да, такое часто бывает. И все это становилось «своим», родным. Знаешь, гнездом. Нам в церкви говорили, что Дух Святой не то чтобы «носился над водою» при сотворении мира, как в нашем переводе, а правильнее – согревал теплом, как птица птенцов. Так и тут: вот храм, а вот нас согревает Бог. Поначалу, выходит, приходила я просто с улицы погреться, а там и Господь Своим теплом согрел.
В тот год, кстати, ни блинов всяких, ни, что гораздо тяжелее, Прощеного воскресенья для меня не было. На работу выйти пришлось. Зато на следующий день начались открытия. Великий канон же! Я накануне дома читала и канон, и объяснения, чтоб на службе не глазами хлопать, а понимать. Тем более, что с работы не успевала к началу, опаздывала. Мне Анна (та самая, которая с давлением была) брошюрку толковую подарила перед постом. Мой первый постовой подарок.
До сих пор помню, что чувствовала едва ли ни в каждой строке. Вот дай свою книжку с каноном. Сейчас. Смотри.
«Сей мой Бог, и прославлю Его...» Слышишь, как сильно? Для меня это тогда было, как в каком-то другом мире, выйти и перед всем светом торжественно заявить: это – мой Бог, и я Его буду славить! На таких словах пришлось надолго остановиться. И пережить то, чего в моей жизни до тех пор не было. А у кого-то оно есть практически с рождения.
«Отку́ду начну́ пла́кати окая́ннаго моего́ жития́ дея́ний?» Вот именно – «откуду». Для меня это было не просто «с чего», как указывалось в параллельном переводе. А с какого жизненного момента, с какой ошибки? Ведь этих ошибок не просто россыпь, а одна влечет за собой другую. Однажды в молодости услышала что-то вроде пословицы: «Если первая пуговица застегнута неправильно, то и все остальные неправильно застегнутся». Неприятная фраза. Эти пуговицы. Ассоциация с детством, с неудобной одеждой, когда ты, совсем ребенок, пытаешься на себе что-то застегнуть, пальцы болят уже, и оказывается, что все-все неправильно и все старания зря, и ты плачешь, а на тебя кричат, и переделывать все равно придется. А в жизни-то как это сделать? Плачь, не плачь – назад не отмотаешь. Но тут... Не буду откровенничать, скажу только, что Господь много раз мне показал: Он может исправить Своей силой всю жизнь человека, от и до, и не надо ничего «перерасстегивать». Нужно только твое покаяние и просьба, молитва. А покаяние предполагает, что ты пере-думаешь. Пере-оценишь все. Как у хорошего учителя: поймешь и урок, и свои прошлые ошибки, и у тебя будут силы, чтоб их больше не повторить. И Господь Сам тогда расставит все по местам. Хоть в прошлом, хоть в будущем. Это мы не можем, а Он может.
«Гряди, окаянная душе, с плотию твоею, Зиждителю всех исповеждься, и останися прочее преждняго безсловесия, и принеси Богу в покаянии слезы». Так и представлялось... Да и представлять было нечего, все стало очевидным: душа уже еле-еле тащила плоть, которая лишила себя сил грехами. «Безсловесие», слово особенно нравилось: бессловесное животное ты, вплоть до тех пор, пока не начнешь с грехами справляться. В переводе было «безрассудство», но я успела вчувствоваться в собственное понимание: мы только тогда «словесные», когда идет за Богом Словом. И когда у нас есть слова покаяния, слова молитвы.
И так далее, и так далее. А еще особенно теплыми для меня стали упоминания святого Андрея Критского и преподобной Марии. К концу службы четверга ощущалось, что они совсем родные, те, которые поддержат и помогут, тем более первым в жизни постом.
Дальше... Дальше были Исповедь, Причастие. Новые знакомства, люди, которые были душой прихода, мне они виделись сошедшими с икон, и люди только приходящие, растерянные пока, прямо, как я. Мы обживались, иначе не скажешь. Сейчас я благодарна всем, кто тогда был на этом приходе, кто помог мне начать настоящую мою жизнь. И так жалко, что никак я не могу пока хотя бы на пару дней попасть туда, в родной город! Переписываюсь только с парой человек. Марина Тихоновна, кстати, уехала к сыну, к внукам. Не знаю, что сейчас с ней, вот до слез мне жалко. Молюсь за нее. И за всех.
Марина Тихоновна, кстати, хитрая такая оказалась! Да-да, не удивляйся. Я, когда уже на приходе решилась взяться за кое-какие послушания, ахнула: что ж я делаю? А кто будет тетю Марину приводить-уводить? Мне ж теперь в другое время нужно будет: приходить раньше, уходить позже! А тетя Марина мне спокойно: «Я сына уговорю, ты иди Богу служи». И что думаешь? Она с еще одной молодой соседкой нашей тогда пришла. С Дашей, студенткой. «Даша, ты как, что?..» – «Марина Тихоновна сказала, что в храм ей одной тяжело ходить. Ну, я и решила: а почему б не помочь?» Вот такая вот хитрость оказалась у Марины Тихоновны. Сейчас думаю: может, и я не первая «помощница» у нее была? Хотя нет, из нашего дома я там больше никого не встречала. Но, может, из других домов? Шучу, конечно, хотя в каждой шутке... Миссионерка наша в коричневом платочке. Самое интересное, что Даша потом своих однокурсниц приводить стала: то одну, то другую. Вот будто свечи в наших руках давно были, но не горели, а тетя Марина от своей свечи их взяла и зажгла. И другие прихожане тоже... свечи зажигали. Для других. Не прятали свет, а дальше передавали.
Я вот думаю: я, наверное, эгоистка. До сих пор никому свет этот не передала. Пора бы об этом задуматься, видимо.
Ну что, заболтала я тебя? Идем на службу. Не опоздать бы.
Лампадки поможем зажечь...