В конце февраля в Донецке состоялась творческая встреча с режиссёром и актёром Глебом Пускепалисом, на которой был презентован тизер его нового фильма об участниках СВО "Раскаты". Картина, снятая в живописных местах Астраханской области, где встречаются воды Волги и Каспия, повествует о военном хирурге, пережившем утрату всех друзей и боевых товарищей на войне. Получив ранения, оставшись совсем один, он едет в глушь, чтобы там осмыслить всё случившееся — и вновь вернуться к жизни.
Премьера картины в столице ДНР состоится в начале лета, ну а пока "Антифашист" поговорил с сыном знаменитого Сергея Пускепалиса об СВО, культурном фронте, цензуре в кино, Русской Весне и Александре Захарченко.
— "Раскаты" - ваша дебютная работа в полном метре. Почему вы решили снять фильм именно на тему СВО? Что для вас лично означает эта тема, и, какое, на ваш взгляд, влияние оказывает идущая спецоперация на общество? Как она меняет (или не меняет) людей?
— В фильме я затрагиваю несколько очень личных тем для меня – это, прежде всего, посттравматический синдром, который я сам пережил. За счёт чего он преодолевается у бойцов, потому что война рано или поздно завершится – надеюсь, что в ближайшее время, и наши ребята вернутся домой. Тема вдов – имеют ли вдовы право на новое счастье или должны нести свой крест до конца жизни. Фильм поднимает эти темы и отвечает на эти вопросы.
Также это попытка осмыслить, что произошло с нами за последние 30 лет, после того как распался Советский Союз. Я принадлежу к молодому поколению, я родился уже после распада СССР, когда бывшие республики стали независимыми государствами. Но, оказывается, мы не всегда были врагами – с той же Украиной, Прибалтикой. Мы говорили на одном языке, куда бы ни приезжали – в Узбекистан, Казахстан, Прибалтику, мы были единым большим советским народом, братскими народами внутри единого советского. И теперь всё это исчезло, этого нет, нас сделали врагами. Я воспринимаю это очень болезненно и хочу понять, как всё это случилось.
— Вы живете в Москве – как всё это видится и воспринимается из Москвы?
В Москве СВО не ощущается никак. Есть только новости из прифронтовых регионов, сводки с фронта, и тот, кто их читает, анализирует, кто погружен в тематику войны, тот осознает, что происходит. Для всех остальных войны нет. Я сам отчасти был таким, пока не оказался в 2021 году в зоне боевых действий, и когда я всё сам своими глазами увидел, что тут происходит, что происходило в Донбассе 8 лет накануне начала СВО, я получил ответы на все свои вопросы, и в моей голове всё расставилось по местам. Тем не менее, хочу отметить, что люди после начала СВО всё же определились со своей позицией, даже если они особо не вовлечены в тему войны. Сейчас тех, кто поддерживал бы Украину, во всяком случае публично, уже нет. Но и непублично я таких людей не наблюдаю, чтобы кто-то, после всего, что произошло за эти четыре года, поддерживал Украину, её власть, её нацбатальоны. В этом смысле СВО повлияла на восприятие людей.
— Главный герой фильма военный врач, переживший тяжелую ситуацию с гибелью товарищей и получивший ПТСР. Тему ПТСР не принято широко обсуждать в обществе, во всяком случае пока. Вы за это взялись.
— Да, потому что мне есть что сказать на этот счёт. Во мне это есть – я потерял близкого человека, и долго не мог понять, как мне с этим жить дальше. В фильме мы показываем человека, который потерял всех своих друзей, сослуживцев одномоментно, после прилёта, он остался один среди всех. Как это? Что это? За счёт чего всё это преодолевать? Как жить дальше, когда всё это стоит перед глазами постоянно? И я пытаюсь дать ответ на этот вопрос.
— Женщина, которая помогла главному герою вернуться к жизни, полюбила его, является женой его погибшего товарища. Это взрослая женщина, имеющая взрослую дочь. В обществе разные взгляды на такую жизненную ситуацию: представители религиозных организаций, например, говорят о том, что это неправильно, женщина должна сохранять верность погибшему мужу, особенно если есть общие дети. В мирской жизни есть иные мнения – женщина должна поступать так, как ей хочется и нравится. У вас какое мнение на этот счёт?
— Да, я столкнулся с этими разными мнениями при съёмках. И я не знаю, как я к этому отнесусь, когда меня не станет, как моя женщина будет жить дальше. Но пока я сделал для себя такой вывод: как бы, возможно, цинично, это не звучало, жизнь продолжается, и в этой жизни нужно находить выходы из тяжелых закрытых ситуаций. Когда женщина становится вдовой, она со временем ищет пути, как ей жить дальше, как возобновить жизнь. И если рядом с ней появляется порядочный человек, то как можно быть против того, чтобы женщина обрела новое счастье? В моей жизни есть и другие примеры. Моя знакомая после такой травмы за очень короткий срок, можно сказать, наложила на себя руки – в том смысле, что потеряла связь с жизнью, пропила всё, замкнулась в себе и сейчас находится на улице, стала бомжом. Это другой конец истории, вот такой вот финал жизни. Поэтому как бы ни было больно, жизнь продолжается и нужно жить дальше. Лишь бы рядом был человек порядочный, который понимал эту боль.
— Несмотря на то, что СВО идёт уже четыре года, а конфликт с Украиной в целом длится уже 12 лет, в сфере культуры не так много работ на эту тему. Не так много фильмов, спектаклей, песен. Но даже те, что есть, не становятся популярными и не собирают полные залы. Почему так, на ваш взгляд? И как можно изменить эту тенденцию?
— На мой взгляд, тенденция уже меняется, фильмов об СВО становится больше. Вообще раньше считалось, что после такого масштабного события как война должно пройти 10-15 лет, чтобы начать снимать о нём. Так было, например, во время Великой Отечественной. Фильмы о ней стали выходить не сразу, а прямо во время войны снимали в том числе и комедии, чтобы хоть немного отвлечь людей, дать хоть чуть-чуть радости.
На мой взгляд, нынешняя война не является аналогом Великой Отечественной. Я рассматриваю её как гражданскую по сути, когда брат на брата идёт, в рамках одного народа. И сейчас у нас есть все возможности, технологии, машины, чтобы добраться до фронта, всё увидеть своими глазами и рассказать, что происходит. Сейчас нам очень нужен культурный фронт – бойцам прежде всего. Они приходят в отпуск на две недели, те, у кого они есть, и им нужно видеть фильмы о себе, чтобы вдохновиться, набраться сил, энергии, понять ещё раз, за что они воюют – за наш язык, культуру, за то, что было дадено нам предками нашими, то есть вот за этот фундамент, на котором мы все стоим, который нам важно не потерять. Ребята, которые сейчас на фронте, это и есть наша новая современная власть, в правильном смысле слова. Потому что они полностью отдают себя Родине, Отчизне, стране, защите народа нашего. И они должны понимать, что позади них большой культурный фронт.
— В конце февраля в Госдуме состоялся круглый стол по теме защиты традиционных ценностей. Был затронут и вопрос цензуры в кино – о необходимости проверки сценариев перед началом съемок. А с 1 марта этого года уже вступил в силу закон, запрещающий выдачу прокатных удостоверений фильмам, дискредитирующим традиционные ценности. Ваше мнение обо всём этом? И сталкивались ли лично вы с проявлениями цензуры?
— Я считаю, что цензура нужна и важна, особенно сейчас. Речь не идёт о тотальном запрете всего и вся. Например, в Госдуме предложили запретить мат на широком экране – я считаю это правильным. Мы сняли "Раскаты" - фильм о войне, о военных, и у нас там нет ни одного слова мата. Мы готовим новый проект сейчас, и ребята-консультанты, которые помогают нам его снять, говорят, что то, что мы показывать собрались, без мата не решается вообще, ну просто все говорят матом. Я всё это прекрасно понимаю, иногда одно слово мата заменяет два абзаца текста без мата. Но мы снимаем фильмы не на один-два дня, они останутся и будут жить после нас. Мы снимаем и для себя, и для потомков. Что мы оставим после себя? Грязь, ругательства, фильмы о том, как всё плохо в стране, в обществе, в семье? Или взять американские фильмы, сериалы – в каждом втором, если уже не в каждом первом показывается разнообразие "гендеров", что есть первый "гендер", второй, а есть и ещё 50 разнообразных "гендеров". Другой вариант: когда к нам в страну попадают фильмы, где мы – русские – высмеиваемся, принижаемся или становимся объектами ненависти, нам отводится роль преступников, отрицательных персонажей. И наша борьба идет вот именно с этой ложью, за счёт этого цензура и выстраивается. В моем понимании, цензура – это не про то, чтобы сделать плохо кому-то, а про то, чтобы помочь, чтобы выстроить вот тот коридор, по которому можно двигаться к развитию, к свету, находить правильные темы, понятия, формулировать правильные смыслы. На самом деле, делать доброе и светлое кино со светлым жизнеутверждающим финалом гораздо труднее, чем фильм, где брат убивает брата, где грязь и разврат, где всё плохо настолько, что только и остаётся пойти повеситься. Доброе и правильное кино делать труднее. Но мы должны его делать.
— Ваш отец Сергей Пускепалис с самого начала существования независимой ДНР помогал республике – приезжал, привозил гуманитарную помощь, организовывал премьеру своего спектакля. По словам знающих его людей, он сразу определился со своей позицией, в отличие от многих других известных деятелей культуры, которые "заметили" Донбасс только после 2022 года. Вы говорили с отцом на эту тему? Почему он сделал такой выбор, почему поддержал республику задолго до начала СВО?
— Мой отец мощнейший человек. Раньше он всегда шёл впереди меня, я всегда мог встать за его спину. Теперь я чувствую, что он сзади меня, он мой тыл, и он всегда мне помогает. Он мой наставник – был и остаётся. И не только для меня, но и для того культурного пласта, который формировался в России с начала XXI века – как по человеческим позициям, так и по работе в театре, кино, по той позиции, которую он высказывал. Когда я приезжаю в Донецк, хожу на могилы, посещаю Александра Владимировича, Гиви, Моторолу – и там везде написано "Быть воином - жить вечно". Мой отец - абсолютный воин, который будет жить вечно. Я очень его люблю…
Хоть мы и Пускепалисы, литовцы по национальности, но в нас живёт широкий, большой русских дух, в нашей семье. Мы очень любим нашу страну – Россию, наши ценности, нашу культуру. Отец всегда стоял со своей страной плечом к плечу. И вся наша семья, весь наш круг общения – это люди, которые очень сильно любят страну и поддерживают её максимально. Донбасс выбрал Россию в 2014 году, Донбасс поддержал Россию – как отец мог не поддержать Донбасс?
— Ваш отец дружил с Александром Захарченко. Что он рассказывал об этой дружбе, каким был первый глава ДНР в его восприятии?
— Да, они пересекались, общались плотно. В музее Сергея Пускепалиса в городе Железноводске есть несколько памятных сувениров, которые папе дарил Александр Владимирович, теперь они хранятся в музее. В Магнитогорске я представлял выставку "Донбасс. Прошлое. Настоящее", это выставка донецкого фотомузея имени Евгения Халдея и Бориса Виткова. Мне выпала честь познакомить магнитогорцев с донбасским краем, со мной был получасовой фильм об Александре Захарченко, и я говорил людям – вот это тот самый герой, тот самый воин, который боролся за код русского человека. Этот код – это самые важные пункты, на которых, по моему мнению, строится наша идентичность. Первый — это наша вера, наша семья. Второй – это наши учителя, наставники, люди, на которых нам нужно равняться, которым мы хотим соответствовать, и которых мы не можем подвести. И третий – это наша культура. За это он боролся, это отстаивал.
Сергей Пускепалис и первый глава ДНР Александр Захарченко
Из рассказов я знаю, что Александр Владимирович любил культуру и помогал ей. Он понимал, что когда ты, особенно на войне, имеешь хоть немного свободного времени, его нужно провести правильно – посмотрев правильное вдохновляющее кино, послушав музыку, почитав книги. Чтобы оттуда черпать силы и вдохновение, чтобы понимать, подтверждать, за что ты воюешь и ради чего. И что всё не зря. А не так, когда ты ненадолго отвлекаешься от войны, а тебе показывают фильм, из которого понятно, что ты не просто защищаешь свой народ, а как будто ещё и жить ему мешаешь, причиняешь неудобства…
Вот для таких как Александр Владимирович, как все те ребята, что сейчас воюют, защищают нас на передовой, мы и стараемся. Наш культурный фронт старается.
— В Донбассе есть много героев – Захарченко, Алексей Мозговой, Гиви, Моторола и многие другие командиры. Есть история Русской Весны, настоящая история, хотя уже сейчас есть те, кто активно переписывает её, включая туда персонажей, которые имели крайне малое отношение к зарождению ДНР и событиям 2014 года. Есть ли у вас желание снять фильм о Русской Весне в Донбассе, о людях, которые создали эту историю и тем самым вошли в мировую историю?
— Конечно, есть. Мне предлагали и, собственно, предлагают сейчас сделать кино об Александре Владимировиче. Руки чешутся, правда. Но понимаю, что для этого должна быть очень большая, очень интересная и правдивая история, отталкиваясь от которой уже можно будет писать сценарий. Я должен рассказать эту историю с очень глубоким уважением, трепетом, интимностью и правдивостью. Правда – это самое главное. Если не будет правды, те люди, для которых это кино и создается, скажут мне – не по адресу. Поэтому задача не из лёгких. В любом случае, такой фильм или такие фильмы будут сняты – мной или кем-то ещё. Русская Весна, Мозговой, Моторола, Захарченко и другие люди – это уже никуда не уйдёт, это уже есть с нами, это уже наша история. Сейчас её проживает наше поколение, но мы будем передавать это дальше, из поколения в поколение. Это уже никуда не уйдёт.
