Знаете, чем пахнут советские архивы 1930-х? Казенными чернилами, табачным пеплом и… человеческой драмой. Там, между отчетами о выполнении пятилетки и доносами на "врагов народа", лежат заявления о разводах, письма брошенных женщин и протоколы товарищеских судов, где обсуждалось, с кем сегодня спит токарь Петров.
Я как-то наткнулся на статистику по Дальнему Востоку за 1928 год и глаза протер: на 16,3 тысячи браков – 5,4 тысячи разводов. Каждый третий брак разваливался. А в Хабаровске, который тогда был краевым центром, из ста семей распадалось 63. Представляете? Почти две трети. И это не Москва с ее "развратом", а суровый край, где люди ехали строить новую жизнь.
Свобода, обернувшаяся трагедией
В 1917 году большевики одним махом порушили старую брачную систему. Церковные венчания отменили, развод стал делом одного дня и шести рублей. Для сравнения: штраф за просроченный паспорт тогда был 50 рублей. То есть развестись стоило в восемь раз дешевле, чем забыть вовремя поменять документы.
Журнал "Коммунистка" в 1920-м писал: "Старые, гнилые устои семьи и брака рушатся и идут к полному уничтожению". И тут же признавался: "Нет никаких руководящих начал для создания новых, красивых, здоровых отношений. Идет невообразимая вакханалия".
Эта вакханалия била прежде всего по женщинам. На Дальнем Востоке в 1920-е на 100 мужчин приходилось всего 70 женщин. Мужчины были на вес золота, но именно они чаще всего и "гуляли". Женщины же оставались с детьми, без средств и без защиты. Крайком партии фиксировал всплеск самоубийств среди брошенных женщин – главную причину называли "свободу отношений между полами". А еще появились подкидыши. К 1925 году они составляли основной контингент детских домов.
Коммуналка как главный враг любви
Теперь представьте, где этим людям приходилось любить. В 1937 году комиссия ленинградского комсомола обследовала общежития города и написала страшный доклад: холод, теснота, антисанитария, никаких развлечений – только карты и водка. Почти треть рабочих Ленинграда жила в таких условиях.
В комнате на десять человек, где стены в инее, а сосед храпит в полуметре, не до романтики. Любовь становилась либо быстрой и циничной, либо вообще невозможной. Интимная жизнь проходила под аккомпанемент соседских вздохов и кашля. А утром на собрании те же соседи могли обсуждать твое "аморальное поведение".
Вмешательство коллектива
Историк Наталия Лебина пишет, что в 1930-е "бесцеремонное вмешательство в личную жизнь людей стало обычным явлением, ханжеское морализирование – непременным атрибутом молодого советского человека – активиста и передовика". На собраниях считалось нормальным обсуждать интимные отношения членов коллектива.
Партийные и комсомольские организации повсеместно вторгались в то, что сегодня называется приватной сферой. Любовные отношения развивались при активном вмешательстве коллектива, с обязательным участием авторитетного посредника – члена партии или руководителя.
Особенно жестко это работало, если один из супругов оказывался "врагом народа". В фильме Ивана Пырьева "Партийный билет" (1936) героиня должна была не просто преодолеть любовь к мужу-вредителю, а лично сдать его в НКВД. И это подавалось как образец поведения.
Что пели и показывали
При этом официальная культура создавала странный мир, где любовь была, но какая-то бесполая. В песнях пели: "Как невесту, Родину мы любим, бережем как ласковую мать". Любимый Ленин, любимый Сталин, любимая Москва, любимый завод – а вот живого человека с его чувствами как будто и не существовало.
В кино любовь показывали через фигуры замещения. Если герои испытывали чувства, на экране начинали бушевать волны, ломаться льды или лить дожди. Иногда трудовой порыв перекодировали в эротический – как в "Светлом пути", где Любовь Орлова вдохновенно работает на 150 станках, и это выглядит... ну, вы понимаете.
Французский писатель Андре Жид, побывав в СССР в 1937-м, с удивлением писал о выражении "серьезного достоинства" на лицах молодых людей – без намека на пошлость, вольную шутку, игривость и тем более флирт. Ему, европейцу, это казалось диким. А это просто люди уже привыкли: расслабишься – обсудят на собрании.
"Сейчас я, кажется, холост"
При этом развестись было проще простого. Ильф и Петров в "Золотом теленке" точно подметили: Остап Бендер узнает о своем разводе с гражданкой Грицацуевой из уведомления ЗАГСа. Ни согласия, ни даже присутствия не требовалось.
Женщины иногда разводились фиктивно – чтобы меньше платить за ребенка в детском саду или школе. А мужья пользовались тем, что имущество стало общим только по кодексу 1926 года. До этого брошенная жена с детьми могла остаться вообще ни с чем.
Были и трагические истории. Один из немногих сохранившихся документов о личной жизни вождя – воспоминания друга детства Сталина Иремашвили о смерти его первой жены Екатерины Сванидзе в 1907 году. Когда гроб опускали в могилу, Сталин, по словам Иремашвили, сжал ему руку и сказал: "Это существо смягчало мое каменное сердце; она умерла, и вместе с ней – последние теплые чувства к людям". Дальше вы знаете.
Вместо послесловия
1930-е в СССР – это время, когда государство пыталось влезть в постель к каждому. Оно решало, с кем спать, когда рожать, как разводиться. Оно плодило "красные свадьбы" с портретами вождей вместо икон и абортарии, куда женщины шли толпами, потому что растить детей в коммуналке было нечем и негде.
Но люди все равно любили. Изменяли. Страдали. Писали друг другу письма, которые потом читали на собраниях. Прятали чувства под серьезными лицами. И выживали – как могли.
А потом приходил 1937-й, и вчерашние возлюбленные писали друг на друга доносы. Потому что "любимый" и "Родина" в языке той эпохи оказались слишком тесно связаны. И Родина всегда побеждала.