В истории народов есть явления, которые по внешнему своему облику кажутся скромными, почти незаметными, но в действительности оказываются вместилищем целой эпохи. К таким явлениям принадлежит японская чайная церемония — тя-но ю, или, в более строгом выражении, тядо — «Путь чая». В ней нет ни торжественных процессий, ни громогласных речей; здесь царит негромкий шелест шелка, едва слышный звон бамбуковой ложечки и сдержанный аромат растертого в порошок зеленого чая. И, однако, за этим простым действом скрывается сложная история духовных исканий, социальных перемен и художественного вкуса. Европейскому читателю, привыкшему воспринимать чай как напиток, а не как обряд, трудно сразу постигнуть, почему японцы превратили краткое угощение в целую философию. Но стоит обратиться к истокам — и многое проясняется.
Истоки
Первые упоминания о чае в Японии относятся к IX веку. Летописи эпохи Хэйан свидетельствуют, что в 815 году монах Эйтю преподнес чашу чая императору Сага. Однако устойчивое распространение чая связывается с именем дзэнского наставника Мёан Эйсай, который в 1191 году возвратился из Китая, привезя с собой не только семена чайного куста, но и сочинение «Кисса ёдзёки» — «Записки о пользе питья чая для продления жизни». Этот трактат, сохранившийся в монастырских архивах Киото, утверждал, что чай «очищает сердце и укрепляет волю».
В XIII–XIV веках чай стал неотъемлемой частью монастырской жизни. В дзэнских обителях Киото и Камакуры он употреблялся для поддержания бодрости во время долгих медитаций. Но постепенно чай вышел за пределы монастырских стен. В эпоху Муромати он оказался в залах воинской аристократии — сёгунов и даймё. Особенно важным в этом отношении был покровитель искусств, сёгун Асикага Ёсимаса, при дворе которого сформировалась культура утонченного вкуса, известная как хигасияма-бунка. В его резиденции в Киото устраивались чайные собрания, где ценились не только вкус напитка, но и изящные китайские чаши, лаковые шкатулки и свитки с каллиграфией. В инвентарных списках 1486 года, хранящихся в храме Сёкоку-дзи, упоминаются «десять великих чаш из Поднебесной», стоимость которых сравнивалась с ценой боевого коня.
Однако именно в этот период зарождается и иная линия — стремление к простоте, к отказу от чрезмерной роскоши. Эту перемену связывают с именем мастера Мурата Дзюко, который утверждал, что истинная красота кроется не в блеске китайского фарфора, но в скромности местной керамики. В одном из писем, приписываемых ему и датируемых 1489 годом, говорится: «Чаша с трещиной учит большему, чем чаша без изъяна».
Чайный мастер Рикю
Если Дзюко указал направление, то завершил оформление канона великий мастер XVI века — Сэн-но Рикю. Его жизнь пришлась на эпоху бурных смут, когда объединение Японии осуществлялось усилиями полководцев Ода Нобунага и Тоётоми Хидэёси. Рикю служил чайным наставником Нобунаги, а затем Хидэёси. Под его влиянием окончательно сформировался принцип ваби — сдержанной, почти аскетической красоты. Чайный домик (тясицу) уменьшился до размеров четырех с половиной татами; вход (нидзири-гучи) стал столь низким, что каждый гость вынужден был склониться, оставляя за порогом оружие и титулы. И так среди крови и пожаров гражданских войн утверждался культ тишины и сосредоточенности.
Сохранившиеся записи ученика Рикю, Яманоэ Содзи, описывают один из чайных приемов 1582 года: «Господин вошел без свиты, меч его был оставлен в передней; свиток с иероглифом „пустота“ висел в нише токонома; вода кипела тихо, словно не желая нарушать молчание». В этих строках — вся сущность чайной реформы Рикю. Однако судьба самого Рикю трагична: в 1591 году по приказу Хидэёси он совершил сэппуку. Причины до конца не ясны; одни хроники говорят о политических интригах, другие — о несогласии мастера с излишней роскошью, к которой склонялся правитель. Так или иначе, смерть Рикю придала чайному пути ореол нравственной строгости.
Чайная церемония как идеал ваби-саби
Чайная церемония — это не только напиток, но и тщательно выстроенное пространство. Чайный сад (родзи) служит переходом от мирского к созерцательному. Каменные фонари, умывальная чаша (цукубаи), мох под ногами — всё рассчитано на постепенное очищение чувств. Само действо подразделяется на несколько этапов. Сначала следует легкая трапеза (кайсэки), затем — подача густого чая (коитя), приготовленного из высококачественного порошка маття, и, наконец, более легкого (усутя). Каждое движение — от взятия бамбуковой ложечки (тясяку) до протирания чаши шелковой салфеткой (фукуса) — предписано традицией.
В XVII веке, в период Токугава, сформировались школы, сохраняющие и поныне авторитет: линии Омота-сэнкэ, Ура-сэнкэ и Мусанокодзи-сэнкэ, ведущие своё происхождение от потомков Рикю. В архиве дома Ура-сэнкэ хранится свиток 1647 года, где детально описывается порядок раскладки углей в очаге (ро), с указанием времени года и силы ветра. Особое внимание уделяется предметам. Чаши раку, изготавливаемые вручную, ценятся за неровность формы и теплую матовость глазури. Одна из таких чаш, названная «Черный туман», по преданию принадлежала самому Рикю; её упоминание встречается в описи 1623 года.
Чайная церемония стала выражением идеала ваби-саби — красоты несовершенного и преходящего. В эпоху Эдо она проникла в поэзию, живопись тушью и даже в повседневный быт горожан. Поэт Мацуо Басё в одном из своих хайку писал о чаше, оставленной под дождем; этот образ трудно понять вне контекста чайной эстетики.
Следует подчеркнуть, что чайное действо не было исключительно аристократическим. Уже в XVIII веке купеческие дома Осаки и Сакаи устраивали собственные собрания, порой более строгие и каноничные, чем у знатных покровителей. В дневнике купца Танака Гэнъэмона за 1762 год встречается запись о приобретении «скромной, но достойной чаши с изъяном у края», которая, по его словам, «лучше отражает дух Рикю, чем золото господина».