О, Господи... Вы только посмотрите на нас! Последние алкоголики рухнувшей советской империи. Нам было по двадцать пять, кому-то тридцать, когда эта махина издыхала. Мы ненавидели ту власть всем своим нутром. До тошноты, до звона в ушах. В холодных подворотнях ревел хеви-метал, мы трясли хаерами и глушили дешевый портвейн прямо из горла. Мы казались себе великими бунтарями. Бесстрашными разрушителями устоев.
А теперь я сижу и пишу вам эту исповедь. Пишу с помощью искусственного интеллекта. Вы спросите: зачем, зачем тебе эта бездушная цифровая машинка? А я отвечу. Это продуктивно. Это, представьте себе, экономит мое утекающее время. Да и модно сейчас так делать. Я вполне могу писать сам. Могу. Вот, глядите, я просто кладу дрожащий палец на клавишу «М» и держу ее, держу, пока не онемеет фаланга.
МММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММ
Очень оригинально отделили одну часть рассказа от другой. Видите, как вышло? Я сам с собой играю в эти игры. Буква «М» — это бесконечное мычание нашей молодости, идеальная граница между тем бунтом и моим нынешним падением.
Я выхожу на улицу. Валит снег, пушистый, белый, наивный. Он тщетно пытается укрыть наше привычное свинство. И под ногами хрустит. И везде, куда ни кинь взгляд, лежит собачье дерьмо и пустые мерзавчики. Раскиданы, разбросаны, брошены в сугробы. Смотрю я на эту картину и философски бормочу себе под нос: вот она, наша экзистенция. Мы сами стали будто эти выброшенные шкалики, опустошенные до самого донышка, лишь несколько капель случайно осталось.
Ноги сами несут меня в винный магазин. Дзинькает колокольчик на двери. Иду к полкам. Мой любимый «Старый Кенигсберг». Маленькая бутылочка. Двести рублей! Двести? За сто грамм? Я смотрю на этот клочок бумаги с цифрами, и во мне просыпается тот самый волосатый бунтарь с портвейном. Я начинаю кричать. Я требую директора, я кляну эту ценовую политику, я надрывно обличаю их звериный капитализм! Продавщица смотрит сквозь меня абсолютно пустыми глазами. Я замолкаю. Достаю из кармана скомканные бумажки. Покупаю. Выхожу на улицу, трясущимися руками срываю жестянку и вливаю в себя эти сто грамм одним отчаянным залпом. Тепло бьет по венам. Я швыряю пустой мерзавчик прямо в снег. Лети, летчик, лети.
Алкоголь мягко бьет в голову, и я вдруг вижу нас всех кристально ясно, до рези в глазах. Нам сейчас шестьдесят плюс. Те самые последние советские алкоголики. Куда делся наш бунт? Мы стали лояльны к нынешней власти. Мы тихие, покорные. Забыли, когда последний раз слушали хеви-метал. Из хрипящих динамиков льется радио «Шансон». Мы пьем коньяк из мерзавчиков, прячась по углам. Унылое говно. Мы стоим на краю и просто ждем, когда из-за поворота за нами вырулит черный катафалк.
Поколение мерзавчиков.
P.S. А знаете, откуда вообще взялось это слово — «мерзавчик»? История давняя, дореволюционная. В кабаках тогда подавали водку в «шкаликах». Шкалик вмещал примерно шестьдесят миллилитров. Совсем крохи. В народе эту дозу так и прозвали — «мерзавчик». Она была слишком мала для нормального опьянения. Она только раздразнивала мужика, заставляла страдать, выворачивала карманы и требовала продолжения. Она мерзко издевалась над человеком. Позже это ласковое и страшное имя перешло по наследству к стограммовым бутылочкам.
Роман Уроборос
04.03.26