«За великий русский народ», Михаил Хмелько, 1947 г.
Двадцать четвёртое мая сорок пятого. Кремль. Хрусталь, ордена, генеральские и маршальские погоны. Сталин поднимается с бокалом и произносит слова, которые войдут в историю. Он пьёт не за советский народ — эту идеологическую конструкцию он оставляет для газетных передовиц. Он пьёт прежде всего и главным образом за русский народ (текст приводится по стенограмме, которая несколько отличается от газетного варианта).
«Товарищи, разрешите мне поднять ещё один, последний тост.
Я, как представитель нашего Советского правительства, хотел бы поднять тост за здоровье нашего советского народа и, прежде всего, русского народа. (Бурные, продолжительные аплодисменты, крики „ура“).
Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза.
Я поднимаю тост за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне и раньше заслужил звание, если хотите, руководящей силы нашего Советского Союза среди всех народов нашей страны.
Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он — руководящий народ, но и потому, что у него имеется здравый смысл, общеполитический здравый смысл и терпение.
У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941-42 гг., когда наша армия отступала, покидала родные нам села и города Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, Карело-Финской республики, покидала, потому что не было другого выхода.
Какой-нибудь другой народ мог сказать: вы не оправдали наших надежд, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой. Это могло случиться, имейте в виду.
Но русский народ на это не пошёл, русский народ не пошёл на компромисс, он оказал безграничное доверие нашему правительству. Повторяю, у нас были ошибки, первые два года наша армия вынуждена была отступать, выходило так, что не овладели событиями, не совладали с создавшимся положением. Однако русский народ верил, терпел, выжидал и надеялся, что мы все-таки с событиями справимся.
Вот за это доверие нашему правительству, которое русский народ нам оказал, спасибо ему великое!
За здоровье русского народа! (Бурные, долго несмолкаемые аплодисменты.)»
Итак, терпение. Вот ключевое слово. Не мужество. Не доблесть. Не гений. Терпение.
Дальше — больше. Сталин признаёт: правительство допускало ошибки. Были моменты отчаянного положения. Иной народ мог бы сказать власти: уходите прочь. Но русский народ — не сказал. За что ему поклон от советского правительства.
Тост встретили овацией. Маршалы пили стоя. Газеты захлёбывались восторгом. Казалось бы — триумф признания, историческая справедливость, наконец-то вождь воздал должное…
Но давайте остановимся. Перечитаем. Вдумаемся.
За что именно благодарит Сталин? За терпение. За то, что народ не взбунтовался. За то, что стерпел ошибки власти — те самые ошибки, которые стоили миллионов жизней в первые месяцы войны. Котлы сорок первого. Харьков. Крым. Ржев.
Получается странная картина. Вождь хвалит народ за покорность. За безропотность. За то, что народ не потребовал ответа.
Любой другой народ — говорит Сталин — прогнал бы такое правительство. Но русские — нет. И это преподносится как добродетель.
Официально признанные безвозвратные потери СССР — почти двадцать семь миллионов человек (Сталин, к слову, врал про 7 млн). Значительная часть этих смертей связана с катастрофами первого периода войны. С теми самыми «ошибками».
И вот теперь автор этих ошибок поднимает тост за тех, кто их вытерпел.
Есть в этом что-то глубоко двусмысленное. Нечто такое, что заставляет перечитывать текст тоста снова и снова. Формула похвалы, которая при ближайшем рассмотрении оказывается формулой подчинения.
Сталин ставит в заслугу русским именно то, что они НЕ сделали. Он хвалит их за то, что они не политические субъекты. За то, что их терпение безгранично, иррационально и сродни религиозному фатализму. Он пьёт за то, что когда власть ошиблась, народ не предъявил ей счёт, а молча лёг костьми, исправляя ошибки вождей своей кровью.
Терпение — великое качество. Но терпение раба и терпение господина — разные вещи. Терпение строителя, который ждёт, пока схватится бетон — одно. Терпение человека, который сносит побои — другое.
Какое терпение имел в виду Сталин?
Контекст подсказывает: второе. Он благодарит за то, что не прогнали. За лояльность вопреки всему. За молчание.
Тем самым он консервирует эту модель отношений: власть может ошибаться, власть может быть преступно халатной, но народ обязан «верить» и «терпеть». Не спрашивать, не требовать отставки, а терпеть и жертвовать.
И вот здесь возникает вопрос, который историки предпочитают обходить. Не является ли этот тост — при всём его внешнем великолепии — формой унижения? Не говорит ли вождь народу-победителю: ты хорош тем, что терпишь?
В этом тосте сквозит жуткая правда о природе советской власти. Сталин отделил русских от остальных народов Союза не по праву заслуг, а по праву жертвенности. Другие могли бы возмутиться. А эти — нет. Эти вынесут. «Доверие» русского народа к правительству, о котором говорит Сталин, — это не доверие избирателя к кандидату. Это доверие ребёнка к отцу, который бьёт, пьёт, проигрывает последние деньги, но другого отца нет и не будет.
Русская интеллигенция девятнадцатого века спорила о народе. Одни видели в его долготерпении христианскую добродетель. Другие — рабскую привычку. Тост Сталина как будто на свой манер подводит итог этому спору.
Впрочем, может быть, Сталин и в самом деле говорил правду — но не ту, которую хотел сказать? Может быть, он невольно проговорился. Признал вслух то, что понимал лучше всех: его власть держится не на любви, не на убеждении. На терпении. На покорности. На том, что люди сносят.
И все же, почему этот тост вызывает у многих слезы умиления даже сейчас? Почему русские в массе своей не воспринимают его как плевок в лицо? Потому что в нем есть магия признания. Впервые за годы интернационализма и «советскости» этническое русское начало было поставлено на пьедестал. Людям, пережившим ад и победившим, сказали: «Мы видим, что это сделали именно вы». Сталин, этот великий манипулятор, знал, на какие клавиши давить. Он купил лояльность будущих поколений, продав им их собственное страдание как величие.
И под конец давайте посмотрим на сцену в Георгиевском зале совсем уже под другим углом. Вглядимся в лицо Сталина в тот момент. Он ведь был умным человеком, дьявольски умным. Он понимал, что прошёл по лезвию бритвы.
Когда он говорил: «Какой-нибудь другой народ мог сказать: вы не оправдали наших надежд», — он ведь не теоретизировал. Он вспоминал свои страхи октября сорок первого. Он вспоминал ту суету в коридорах Кремля, когда казалось, что все кончено. Вспоминал Локотскую республику, РОА, почти 4 миллиона дезертиров и уклонившихся от мобилизации, миллион хиви, массовое недовольство колхозами и предвоенной политикой террора.
И вот моя мысль, которая на первый взгляд может показаться странной.
Что, если этот тост — не унижение. И не похвала. Что, если это был животный, леденящий страх, который прорвался наружу под звон хрусталя. Сталин пил не за здоровье русского народа. Он пил, пытаясь задобрить стихию, которую он так и не смог до конца подчинить.
В тот момент он вдруг осознал, что он — не вождь, ведущий стадо. Он — щепка, чудом удержавшаяся на гребне гигантской, тёмной, непознаваемой волны. Волна не убила его не потому, что она «терпеливая» или «преданная». А потому что волне все равно, что болтается в пене на её гребне, пока она крушит скалы.
Он благодарил русских не за покорность. Он благодарил их за то, что они, в своём величии и ярости, просто не заметили его ошибок, занятые спасением собственной земли. И в этом тосте звучало не торжество победителя, а тихий ужас маленького человека, который вдруг понял, что он всего лишь щепка в океане той силы, которую он самонадеянно считал своим ресурсом.
Русский народ за годы войны просто перерос своего правителя, и Сталин, поднимая бокал, первым невольно это признал.
В том же сорок пятом по лагерям прокатилась волна бунтов. Потом — пятьдесят третий, Воркута, Норильск, Кенгир. Потом — шестьдесят второй, Новочеркасск.
Терпение кончалось. Медленно, страшно, с кровью — но кончалось.
И может быть, главная ирония истории в том, что именно этот тост — за терпение — стал началом конца. Сталин вслух назвал то, на чём держалась система. А названное — теряет власть над людьми.
Народ услышал. И однажды — перестал терпеть.
Задонатить автору за честный труд
Приобретайте мои книги в электронной и бумажной версии!
Мои книги в электронном виде (в 4-5 раз дешевле бумажных версий).
Вы можете заказать у меня книгу с дарственной надписью — себе или в подарок.
Заказы принимаю на мой мейл cer6042@yandex.ru
«Последняя война Российской империи» (описание)
«Суворов — от победы к победе».
Мой телеграм-канал Истории от историка.