Тётя Зоя позвонила в неудобное время — Гриша как раз вытаскивал из духовки противень с куриными крылышками и обжёг палец о решётку.
— Гришенька, ты когда последний раз жене в телефон заглядывал?
— Здрасте, приехали. — Он сунул палец под холодную воду. — С чего бы мне заглядывать?
— А с того, что я вчера твою Алису видела на Речной. Выходила из подъезда — не вашего, заметь. С мужиком каким-то. Он её обнял, она засмеялась и пошла к остановке. Весёленькая такая.
Гриша закрыл кран.
— Зой, может, коллега? Она же с людьми работает.
— Коллегу за талию не обнимают, Гриш. Не маленький — понимаешь разницу.
— Ладно, спасибо. Я разберусь.
— Ты каждый раз так говоришь — «разберусь». И каждый раз не разбираешься.
— Зоя!
— Всё, молчу. Но ты подумай.
Он положил трубку и некоторое время стоял, разглядывая покрасневший палец. Про крылышки забыл — они потом чуть подгорели с одного бока.
***
Зоя приходилась Грише не тёткой, а старшей сестрой — разница тринадцать лет. После смерти родителей она его, по сути, и подняла: кормила, одевала, таскала на собрания в школу. Потом помогала с первой квартирой, потом — с ремонтом, потом — с разводом от первой жены.
Женщина она была из тех, про кого соседки говорили «с ней не забалуешь». Работала на почте два десятка лет, знала по имени-отчеству полрайона и чужих секретов хранила столько, что хватило бы на сериал в сорок серий. Но чужие секреты держала при себе, а вот Гришу опекала жёстко — как единственного родного человека, которого боялась потерять.
С Алисой они познакомились на дне рождения у общего знакомого. Грише было сорок девять. Алисе — тридцать два. Тёмные глаза, быстрая улыбка, голос, от которого хотелось слушать даже ерунду. Через месяц стали жить вместе, через четыре — расписались.
Зоя приехала знакомиться в первую же неделю — без приглашения, с банкой своего варенья из крыжовника и тяжёлым взглядом. Посидела на кухне, попила чай, послушала, как Алиса щебечет про ремонт. Потом, уже в прихожей, натягивая сапоги, сказала брату тихо:
— Ласковая она у тебя. Прям мурлычет. Только вот кошки мурлычут, когда им чего-то надо, ты это помни.
— Зой, ну хватит. Ты её знаешь пятнадцать минут.
— А мне пятнадцати хватает. Я за двадцать лет на почте столько народу повидала — уж поверь, людей я читаю быстрее, чем они свои квитанции.
Гриша тогда обиделся. Общаться стали реже.
На свадьбу Зоя пришла, посидела сорок минут, выпила бокал. Уходя, пожала Алисе руку, посмотрела в глаза и ничего не сказала. Это было хуже, чем любые слова, — Алиса потом полвечера ходила сама не своя.
— Она меня ненавидит, — сказала ночью, уже в постели.
— Не ненавидит. Просто привыкнуть должна.
— К чему привыкнуть-то? Я ей что — приговор?
— Лис, дай время. Всё наладится.
Не наладилось.
***
Полинка родилась через одиннадцать месяцев после свадьбы. Крохотная, с тёмными, как у матери, глазами и неожиданно сильным голосом. Орала так, что соседи снизу постукивали по батарее.
Гриша носил её по квартире ночами, укачивал, менял подгузники, пел какую-то чушь, которую придумывал на ходу. Ему нравилось. Полтора года назад он и вообразить не мог, что будет счастлив оттого, что маленький человек уснул у него на плече.
На Полинкин первый день рождения Зою всё-таки позвали — Гриша настоял. Сестра пришла с подарком — связала шерстяные носочки — и весь вечер молча сидела в углу.
Гриша подсел к ней, когда гости отвлеклись на торт.
— Зой, ты чего такая? Хоть улыбнись, что ли.
— А я улыбаюсь, — сказала Зоя без тени улыбки. — Красивая у тебя девочка, Гриш.
— Но?
— Что — но?
— У тебя всегда есть «но». Давай уже.
Зоя поправила очки. Посмотрела через комнату на Полинку, которую Алиса держала на руках.
— Ладно, скажу. Не в обиду. Она на тебя совсем не похожа. Ни чертами, ни цветом. Ты белый, уши лопухами. А у девочки — мамино лицо и чьи-то чужие скулы.
— Зоя, ты серьёзно?
— Вполне. Я тебя с рождения знаю, каждый твой прыщ помню. И говорю — не вижу тебя в этом ребёнке.
Гриша встал.
— Знаешь, что? Иди домой. Вот прямо сейчас — бери куртку и иди.
Зоя не стала спорить. Молча оделась и ушла. В дверях обернулась:
— Ты злишься — значит, сам о чём-то думал. Иначе бы просто посмеялся.
Он захлопнул за ней дверь.
Алиса видела всё из кухни. Прибежала:
— Что она опять? Гриш, что она сказала?
— Ничего. Чушь. Забудь.
— Нет, не «забудь»! Она каждый раз приходит и портит всё! Мне уже от одного её взгляда плохо!
— Лис, всё. Больше я её не зову. Успокойся.
Алиса успокоилась не сразу — ещё минут двадцать ходила по квартире, гремела посудой, ставила тарелки на место с таким стуком, будто забивала гвозди.
После этого вечера Зою действительно перестали звать. Гриша набирал сестру по воскресеньям — коротко, формально: «Как дела? Колено? Давление? Ну, держись». Зоя отвечала сухо, не лезла, не давила.
Пропала из их жизни, как ключ от старого замка — вроде был, а где теперь — непонятно.
***
Полинке шёл третий год, когда Зоя прислала то сообщение. Фото, снятое издалека, — мутноватое, телефонное. Подъезд кирпичной пятиэтажки, два человека у двери. Алиса — в своей рыжей куртке — и мужчина, высокий, в тёмном. Его рука — у неё на пояснице, она развернулась к нему полубоком и улыбалась.
Подпись: «Вчера, ул. Речная 14. Увидела случайно. Думай сам, Гриша.»
Алиса в тот день говорила, что задержится — совещание затянулось.
Гриша увеличил снимок. Куртку он знал — сам покупал на прошлый Новый год. Рыжая, с капюшоном, на молнии слева карман был зашит, потому что Полинка оторвала собачку.
Это была она.
Он посидел с телефоном минут двадцать. Потом убрал его в карман и пошёл разогревать Полинке ужин. Девочка требовала макароны «с жёлтым» — так она называла тёртый сыр.
— Папа, больше жёлтого!
— Куда больше-то? Там уже сыра больше, чем макарон.
— Ещё!
Он тёр сыр и думал, что надо бы позвонить Зое. Или не надо. Может, и правда коллега. Или знакомый. Мало ли — обнял за поясницу, бывает, ничего такого.
Бывает? Его — за поясницу?
Две недели Гриша ходил с этим, как с камешком в ботинке. Работал, возвращался, играл с Полинкой, ужинал с Алисой — и всё время чувствовал этот камешек. Несколько раз ловил себя на том, что разглядывает дочь, ищет в её лице своё. Нос? Нет, нос мамин. Подбородок? Тоже не его. Уши? У Полинки аккуратные, маленькие. А у него — лопухи, сестра правду сказала.
Однажды вечером Алиса поймала его за этим занятием.
— Ты чего на неё так смотришь?
— Красивая, — сказал Гриша. — Вся в тебя.
Алиса улыбнулась и ушла в спальню. А у него от этой улыбки сделалось тошно — впервые за три года.
В субботу он поехал к Зое.
Не звонил, не предупреждал — просто сел в автобус и поехал. Зоя открыла в домашнем халате, с полотенцем на голове.
— Ты чего без звонка?
— Пустишь?
Она посторонилась. Квартира у Зои была маленькая, однокомнатная, но чистая до скрипа — даже плинтусы блестели. На подоконнике стояли герань и алоэ, на холодильнике — жестяная банка с надписью «Чай», хотя Гриша знал, что внутри сахар.
Зоя поставила чайник, достала сушки. Села напротив. Ждала.
— Расскажи мне нормально, — попросил Гриша. — Не как тогда, на дне рождения. Без шпилек. Просто скажи — почему ты так думаешь?
Зоя сняла полотенце, промокнула волосы.
— Думаешь, мне приятно, Гриш? Думаешь, я от зависти? Мне шестьдесят два года, у меня ни мужа, ни детей, только ты — один на всём белом свете. И мне не нужна твоя квартира, не нужны деньги. Мне нужно, чтобы тебя не обманывали.
— А если ты ошибаешься?
— Тогда ты мне скажешь: «Зоя, ты дура», и мы забудем. Но ты ведь сам сюда приехал, Гришенька. Значит, тоже не спишь.
Он потёр лицо ладонями.
— Я не знаю, чему верить.
— А ты не верь — проверь. Тест стоит копейки.
— Если Полинка — моя, я тебя обижу. Навсегда. Ты это понимаешь?
— Понимаю, — Зоя кивнула. — Готова к этому. Лишь бы ты не жил с закрытыми глазами.
Он допил чай. Размял в пальцах сушку, но есть не стал — крошки посыпались на стол. Зоя привычно смахнула их в ладонь.
***
Биоматериал он собрал на следующей неделе. Сдал в лабораторию, заплатил, получил номер заказа. Ждать — семь рабочих дней. Семь дней, в которые нужно было как-то жить обычной жизнью: ходить на смену, готовить ужин, читать Полинке перед сном.
Полинка в те дни полюбила одну книжку — про медведя, который искал свою шапку. Просила каждый вечер:
— Папа, давай про мишку!
— Мы вчера читали.
— Ну и что? Давай ещё! Он же в конце нашёл шапку!
— Нашёл, — соглашался Гриша и открывал книжку с первой страницы.
Конверт он забрал сам — пришёл пешком, в обеденный перерыв. Вскрыл на лавочке у входа. Развернул лист.
Текст казённый, сухой. Цифры, проценты. А суть уместилась в одну строчку, после которой лавочка, тротуар и весь двор с клумбами сделались какими-то плоскими, ненастоящими.
Отцовство исключено.
Гриша аккуратно сложил лист, убрал в нагрудный карман. Посидел ещё минуту, потом встал и пошёл обратно — дорабатывать смену.
***
Три дня он молчал. На четвёртый — не выдержал: не мог больше сидеть за одним столом и делать вид.
Вечером, уложив Полинку, вошёл в спальню. Алиса сидела на кровати, листала что-то в телефоне. Подняла глаза:
— Ты чего такой? Опять на работе что-то?
Гриша сел рядом. Достал из кармана сложенный лист и положил себе на колено. Не протянул ей — просто держал.
— Лис, я сделал тест. ДНК. На Полинку.
Алиса перестала дышать. Телефон в её руке чуть дёрнулся.
— Зачем? — голос стал тихим, осторожным.
— Затем, что мне нужно было знать.
Она медленно отложила телефон. Посмотрела на лист у него в руках, потом ему в лицо.
— И что там?
— Ты сама знаешь, что там.
Тишина. За стенкой соседи включили воду — зашумели трубы. Полинка в детской ворочалась во сне, скрипела кроваткой.
Алиса прикрыла глаза. Когда заговорила, голос был ровный, без слёз:
— Я не хотела, чтобы так вышло.
— Но вышло.
— Мы тогда ещё не были вместе. То есть — только начали встречаться. Я думала, что с ним всё кончено, а потом поняла, что беременна, и не знала, от кого. Решила, что от тебя. Хотела, чтобы от тебя.
— «Хотела, чтобы от тебя» — это не то же самое, что «от тебя», — сказал Гриша.
Алиса опустила голову.
— Когда Полинка родилась, я посмотрела на неё и поняла. Но ты так радовался, Гриш. Ты стал другим человеком. Я не смогла…
— Не смогла — или не захотела?
Она не ответила. Долго сидели молча.
— Тот мужик на Речной, — сказал наконец Гриша. — Это он?
Алиса кивнула.
— Ты с ним всё это время?..
— Нет. Мы виделись два раза за три года. Он приезжал, хотел увидеть Полинку.
— Увидел?
— Нет. Я не дала. Сказала — уезжай. Он уехал. Потом вернулся месяц назад. Я ему объяснила, что у Полинки есть отец — ты. Он… согласился. Больше не появится.
Гриша посмотрел на лист у себя на колене. Цифры, проценты, казённый шрифт.
— А если бы я не узнал? Ты бы так и молчала?
— Наверное, да, — прошептала Алиса. — Я знаю, что это подло. Но я не хотела тебя потерять, Гриш. И не хотела, чтобы Полинка потеряла тебя.
***
Алиса ушла через два дня. Он не выгонял — она сама собрала сумку, позвонила сестре, попросила встретить.
На пороге задержалась.
— Полинка…
— Полинка остаётся, — сказал Гриша.
Алиса замерла.
— Как — остаётся?
— Вот так. Я её растил, я вставал к ней ночами, я пел ей дурацкую песню про облака. Бумажка в конверте этого не отменяет.
— Гриш, ты не обязан…
— Я знаю, что не обязан. Но я хочу. Разберёмся потом, как положено.
Алиса постояла ещё несколько секунд. Кивнула, подхватила сумку и шагнула за порог.
— Лис, — окликнул он. — Я пока не прощаю. Но Полинка — не виновата, и я — всё ещё её отец.
Дверь закрылась тихо, без хлопка.
Зое он позвонил вечером.
— Ну? — голос сестры был настороженный.
— Ты была права.
Долгая пауза. Потом — вздох.
— Лучше бы я ошибалась, Гришка. Честное слово.
— Знаю. Зой, приезжай в воскресенье. Полинку заберёшь погулять, а я пока крылышки сделаю. Те, в медовом соусе.
— С горчицей?
— С горчицей.
— А Полинка?.. — Зоя помолчала. — Она…
— Она дома. Со мной. Никуда не уезжает.
Ещё одна пауза. Длинная.
— Гришка, ты… — голос у Зои дрогнул, и Гриша впервые за сорок с лишним лет услышал, как его железная сестра давится словами. — Ладно. Приеду. Носочки ей довяжу, а то прошлые малы уже.
— Довяжи.
Он убрал телефон. Прошёл в детскую. Полинка спала, обхватив обеими руками плюшевого зайца с оторванным ухом. Одеяло сползло — Гриша поправил. Постоял, глядя на неё.
На холодильнике висела её мазня фломастером — условная кошка из трёх кривых кружков. Рядом — магнит из Анапы, привезённый непонятно когда и непонятно кем.
Гриша вернулся на кухню, достал из ящика конверт с результатом, подержал в руках. Потом засунул обратно — к старым квитанциям и просроченным купонам. Не выбросил. Но и перечитывать не стал.
Вместо этого поставил чайник. Пока вода закипала, вытащил из морозилки крылышки — пускай оттаивают к воскресенью.