своих нутрях прохладу и давно забытый терпкий дух; возле, на прогретых за день плитах, разомлев от весеннего тепла, развалился сытый кот, щуря глаз на бело-розовую кипень садов в долине. А далее, в сизой дымке, громоздились каменные сфинксы — стражи, изъеденные ветрами, словно припали к земле и слушали, как внизу, во дворце, призывает на молитву, протяжным голосом муэдзин. И от этого всего — от дремлющего кота, от старого дерева, от белого цветения внизу и каменного безмолвия вдали — веяло такой устоявшейся, вековечной тишиной, что, казалось мне, время обходит это место стороной.
Под навесом карагача стоял резной столик, помнящий еще ханские времена, а на нем, пузатые и важные, теснились медные кувшины, хранившие в
4 марта4 мар
~1 мин