Летний день. Мне четыре. Мы с бабушкой, моей 10-летней теткой Валькой и ее ровесником — моим двоюродным братом Санькой пришли с огорода и сидим на завалинке. Отдыхаем.
А тут дед ко времени, как угадал, на телеге привез огромный бидон меда с пасеки. Валька с Санькой сразу, без команды, в дом метнулись за хлебом и глубокими мисками.
Как нам нравится смотреть на прозрачную, густую, тягучую струю меда из наклоненного бидона, какой незабываемый у него аромат и вкус. Какие мы липкие после такого "обеда", после коллективного макания хлеба в миску.
Дед любуется на пиршество с завалинки и подшучивает. Вся перемазанная я лезу к нему на руки обниматься. Он ответно обнимает меня и напевает свою любимую припевку:
Деда-деда, деда до обеда
И после обеда — тоже деда!
Может, он сам ее и сочинил, кто знает.
Нас, внучат, у деда трое, но внучка, причём живущая почти с пеленок с ним, я одна. Дед мной восхищается. На свой лад. Утверждает, что девочкой я родилась ошибочно. Пацан-пацаном потому что. Крыши, заборы, деревья, чердаки и лужи создавались лично для меня и успешно мной осваиваются. Меня, посмеиваясь, хвалят за все шишки, синяки и ссадины. Бабушка не вмешивается. Ей просто некогда. Не убилась внучка, и ладно.
Я строптивая и упёртая. У деда хватает терпения объяснять и убеждать. Любой мой каприз в его присутствии просто переставал им быть. Года в три, случайно вместо сахара запихав в рот ложку соли, я поняла, какое это зло. Увидев в скорости, что бабушка собирается посолить суп, я закатила истерику. Бабушка не понимала, что происходит, а я точно знала, что спасаю семью от испорченной еды, но не умела ничего объяснить, а только вся в слезах и соплях за подол оттаскивала бабушку от печки и вопила "не соли, не соли, не соли!“.
Вошедший дед обстановку оценил мгновенно: сгреб урёванную внучку на руки и ложкой зачерпнул супа. Пробуй, внученька несоленое. Я отхлебнула, скривилась и "дала вольную" бабушке и ее солонкам. Как-то обходились мои дед и баба без выговоров, слова "нельзя" и наказаний.
Одно еще воспоминание. Компания та же, как в начале рассказа. В нашем саду на одной из огромных груш Санька с Валькой халабуду построили. С лестницей, перильцами, крышей. И сидят там. А я рыдаю под грушей рядом с дедушкой и бабушкой. Не берут меня в эту сказку.
— Не плачь, — унося меня из сада, шепчет дед. — Они скоро состарятся и в халабуду залезть не смогут. Они будут с палочками ходить, а ты там будешь сидеть, сколько захочешь.
Я верю ему абсолютно и всхлипываю уже через счастливые улыбки – мне хорошо от такого моего блестящего будущего...
Увы, примерно так всё и было. Потом. Где-то у южных морей ходит, опираясь на палочку, превозмогая инсульты и прочие тяготы, наш Санька. В больнице после долгой болезни на моих руках, буквально в моих объятьях, ушла Валя. Ее палочка долго неприкаянно ютилась на нашем балконе.
Дедушка ушел давно, когда мне было пять. Я только сейчас, перелистывая свою жизнь после него, понимаю, что с его уходом ушло от меня на долгие-долгие годы чувство защищенности.
Я пока что в халабуде. И даже иногда почти на груше. И с каждым годом всё больше люблю деда.
На первом фото — халабуда из интернета. Наша была куда скромнее. На втором — дедушка Фёдор Максимович и бабушка Ирина Ивановна со мной.