Дирижабль. 1931
3 марта – день рождения художника Александра Лабаса (1900–1983). Наверное, никто из живописцев так пылко не воспел в своём творчестве дирижабли. Хотя разве одни дирижабли! Нет, всю современную ему технику, всё, что движется, летит, плывёт – поезда, метро, самолёты! И он был влюблён в неё не только на холстах, но и в реальности.
Как только в газетах в 1926 году появилось сообщение об открытии пассажирского авиасообщения с Харьковом, художник мгновенно с восторгом приобрёл билет на самолёт. Мест для пассажиров в салоне было 12, но нашлось только 3 таких смельчака, как он. Полёт закончился... катастрофой, самолёт бухнулся в водоём и утонул, а пассажиры, по счастью, уцелели и, промокшие до нитки, потрясённые, кое-как выбрались на берег. После этого три спутника Лабаса благоразумно поехали домой железной дорогой, но художник остался в таком восторге от полёта, что купил авиабилет и обратно! :)
Цеппелин. 1931
Здесь над городским пейзажем, на краешке неба, как знак будущего, тоже парит дирижабль:
Москва. 1932
Характерные для своего времени стихи Семёна Кирсанова (1934):
Серый жёсткий дирижабль
ночь на туче пролежабль,
плыл корабль
среди капель
и на север курс держабль.
Он плывёт в большом дыму
разных зарев перержавленных,
кричит Золушка ему:
— Диризяблик! Дирижаворонок!
Он, забравшись в небовысь,
дирижяблоком повис!
Москва. 1937
Увы, стиль работы художника в 1930-е годы осудили как непонятный народу «формализм». Работать ему стало непросто.
Он писал: «Я еду на машине по извилистой крымской дороге. Утро. Какое это чудо — море. Я вдыхаю чистый морской воздух, у меня кружится голова. Я вновь хочу жить. Последнее время я чувствовал себя маленькой лодочкой во время урагана. Состояние безысходности и тоски. Живопись, та область искусства, к которой у меня была всегда страстная и беспредельная любовь, оказалась в руках людей тёмных, порочных, с низменной психологией, неталантливых дельцов, спекулянтов от искусства, крепко держащихся вместе. Я тогда уже почувствовал, что это может длиться долго и нанесёт нашему искусству и наиболее даровитым творческим людям непоправимый урон, а в некоторых случаях даже гибель. Больше всего я переживал, что даже талантливые художники не выдерживали этого натиска и шли на компромисс, а иногда и на предательство. Зная свою неуступчивость и откровенность, я не мог строить никаких иллюзий, понимая, что под видом высоких идеалов наступает реакция на долгие годы».
Но он не сдавался: «В чём я уверен, — говорил он убеждённо, — так это в том, что с каждым десятилетием мои работы будут более и более понятны, ну а через 50 или 100 лет – вот тогда они зазвучат в полную силу, и все увидят в них наше время, которое, мне кажется, я удивительно чувствовал и умел разобраться в очень сложных явлениях нашего потрясающего ХХ века. Я рождён был удивительно точно во времени, мне этот век подходит, как ни один другой».
Автопортрет. 1936
«Мне хотелось бы дожить до 2000 года, – но, конечно, со способностью видеть, чувствовать, переживать, что уже очень трудно, почти невозможно, – но мне хотелось бы помечтать прожить весь ХХ век целиком, самый удивительный век, век потрясающих открытий, революций в жизни, науке, технике, искусстве. И всё это было у меня на глазах. Всё было реальным переживанием и во многом с моим непосредственным участием».
Ох, может быть, и не так плохо, что художник уже не увидел то, что наступило с 1984 года – перестройку и весь последующий грандиозный откат в прошлое. Вряд ли он его порадовал бы...
Единственное условие выживания канала.