Вчера посмотрела фильм «Заводной апельсин» Стэнли Кубрика, а накануне вечером залпом прочла одноимённый роман Энтони Бёрджесса

Вчера посмотрела фильм «Заводной апельсин» Стэнли Кубрика, а накануне вечером залпом прочла одноимённый роман Энтони Бёрджесса.

Я уже упоминала, что давно не интересуюсь киноверсиями прочитанных романов: если и смотрю, то стараюсь воспринимать как самостоятельные картины. Наверное, меня до сих пор немного сбивает с толку, когда фильм называется точь-в-точь как книга, хотя кино — это отдельное произведение, порой альтернативное оригиналу. Но в любом случае — точка зрения на затронутые в тексте темы одного конкретного человека, режиссёра. И задача зрителя — понимать это и различать. Кино никогда не равно книге. И наоборот.

В данном случае могу отметить, что у двух авторов получились по-настоящему разные произведения.

У Кубрика, на мой взгляд, создан конкретный, символичный, циничный мир со своими негласными правилами и порочными нравами, где абсолютно все герои — часть связки «жертва–насильник». Этот мир полон взаимного насилия и мрака. В нём нет спасения — только безнадёжность. Поэтому картина выглядит завершённой и логичной.

У Бёрджесса же мир до определённого момента кажется вполне реальным. Я бы сказала — он лишь с элементами фантастики. У писателя больше индивидуализма, беспомощности, контраста. Больше ужаса в самой обыденности. Зло всегда где-то рядом.

Ужасает, что Алекс обожает классику: под Бетховена, совершая преступления, он испытывает настоящий экстаз. Для него эстетика неотделима от насилия. В фильме наглядно передана идея романа: красота может быть жестокой. Отсекая от личности Алекса «плохую часть», по иронии, у него отняли и возможность наслаждаться. Лучше ли человек, который не может выбрать зло, чем тот, кто его выбирает?

Помимо прочего, у Бёрджесса затронута проблема подросткового насилия — неспособности в полной мере оценить последствия своих действий. Поведение героев инстинктивно и построено на детских механизмах защиты — перекладывании вины и избегании ответственности. При таких условиях, Алексу трудно сохранять авторитет: товарищи замечают слабину и тут же готовы свергнуть его с позиции лидера. У Кубрика возраст героев намеренно не акцентируется, что делает их участие в происходящем более осознанным.

Но что действительно объединяет оба произведения — это размышление о человеческой природе и абсурдности социальных попыток устранить «неугодное». Вывод прост: пока личность сама не изъявит желание измениться, никакая внешняя сила не сможет исправить её «во благо», «починить».

У Кубрика финал закономерен: Алекс возвращается к прежним деяниям. Лёжа на больничной кушетке под вспышками фотокамер, он смакует, воображает, ликует. Попытка государства создать в нём «сверх-Я» искусственным путём лишает его свободы, но не делает нравственным.

Бёрджесс, напротив, оставляет огонёк надежды. После лечения Алекс возвращается к прежней жизни: вновь собирает банду и совершает преступления. Однако спустя время он взрослеет и естественным образом устаёт от насилия.

Признаюсь, сперва меня удивил финал романа — заключительная часть стремительна и кажется излишне оптимистичной на фоне накала предыдущих трёх. Но чем больше я думаю, тем больше верю: оба финала имеют место. В этой полярности проявляется человеческая сущность — никогда не знаешь, какая струна отзовется. Случайно услышанное слово в конкретный момент может подтолкнуть к открытию, а может остаться незамеченным. В конце концов можно закрыть уши и остаться в своей тишине.

Я верю и Бёрджессу, и Кубрику. Прекрасно, когда одна и та же тема может звучать по-разному.