Семь лет. Две тысячи пятьсот пятьдесят пять дней. Именно столько пахло в нашем доме камфорным спиртом, протёртыми овощами и впитанной в стены безысходностью.
Когда у свекрови, Нины Владимировны, случился обширный инсульт, наша жизнь разделилась на «до» и «после». До этого мы с Олегом были обычной семьей, строили планы, думали о детях. После — я стала бесплатной круглосуточной сиделкой.
Олег быстро нашел выход: перевелся на работу вахтовым методом. «Я же мужик, я должен деньги в семью приносить», — сказал он тогда, собирая сумку. Месяц он был на Севере, месяц дома, но и дома старался слинять то в гараж, то на рыбалку. А я осталась один на один с парализованной, обозленной на весь мир женщиной.
Я уволилась с любимой работы, потому что Нину Владимировну нельзя было оставлять одну. Я научилась делать уколы, профессиональный массаж, мыть лежачего человека так, чтобы не было пролежней. Я кормила её с ложечки, слушала невнятные проклятия, когда ей было больно или просто плохое настроение.
Где в это время была Кристина, родная дочь Нины Владимировны и сестра Олега? Кристина жила в Москве. Она строила карьеру, выходила замуж, разводилась, летала на Мальдивы. За семь лет она приехала ровно два раза — на пару часов, брезгливо морща носик от запаха лекарств.
— Светик, ты святая! — щебетала Кристина, попивая кофе на моей кухне. — Я бы так не смогла. У меня психика тонкая. Держись тут!
И уезжала, оставляя за собой шлейф дорогих духов. А я шла менять памперсы её матери.
****
Нина Владимировна ушла тихо, во сне, на восьмой год после инсульта. На похоронах Кристина рыдала так громко, что на неё оглядывались. Олег стоял с красными глазами, опираясь на моё плечо. Я не плакала. Внутри была только звенящая пустота и бесконечная усталость.
Через полгода мы втроем сидели в кабинете нотариуса. Огромная, сталинская трёшка свекрови в центре города, в которой мы всё это время жили и за которой ухаживали, должна была по закону разделиться пополам между братом и сестрой.
Нотариус, сухонький мужчина в очках, развернул бумагу.
— «Я, Нина Владимировна... находясь в здравом уме... всё принадлежащее мне имущество, а именно трехкомнатную квартиру по адресу... завещаю моей дочери, Кристине Игоревне».
Я перестала дышать. Олег вздрогнул. Нотариус кашлянул и добавил:
— Тут есть еще приписка. Сделана от руки.
Он зачитал:
— «Светлане, жене моего сына, ничего не оставляю. Она — змея, которая разлучила меня с сыном и заставила его сбежать на Север».
В кабинете повисла тишина. Я посмотрела на Олега. Мой муж, человек, ради которого я семь лет выносила судна его матери, побледнел, опустил глаза и... промолчал.
— Как же так? — мой голос сорвался. — Кристина, но ты же... ты же ни разу не помогла. Мы с Олегом сделали там капремонт, я семь лет от неё не отходила!
Кристина изящно поправила шарфик:
— Света, ну что ты начинаешь? Это воля мамы. Она так решила. Ей виднее было, кто её по-настоящему любит. А ремонт... ну, вы же там жили бесплатно, вот и платили за аренду ремонтом.
Я повернулась к мужу.
— Олег? Ты ничего не хочешь сказать?
Олег пожевал губы.
— Кать... ну а что я сделаю? Мать так решила, так надо. Не будем же мы волю покойной оспаривать. Пошли домой, Кристине ключи надо отдать.
****
В тот вечер я впервые за долгое время напилась. Я сидела на кухне среди коробок с вещами (Кристина дала нам месяц на выселение) и перебирала старые медицинские бумаги свекрови, чтобы их выбросить.
И тут мой взгляд зацепился за даты.
Завещание было оформлено 14 октября.
Я открыла выписку из больницы. Обширный инсульт случился 10 августа. В сентябре и октябре Нина Владимировна лежала в неврологии с тяжелейшими осложнениями.
Я стала лихорадочно читать амбулаторную карту. Записи невролога за октябрь: «Спутанность сознания, дезориентация во времени и пространстве, частичная амнезия. Назначены сильнодействующие психотропные препараты».
Как человек в таком состоянии мог поехать к нотариусу? Ответ нашелся быстро — нотариус был выездной. Его привезла Кристина в один из своих редких приездов! Она подсунула недееспособной, одурманенной лекарствами матери бумаги на подпись, надиктовала ту самую желчную приписку про меня, чтобы отвести подозрения, и спокойно уехала жить свою лучшую жизнь.
А Олег? Олег предпочитал ничего не видеть. Ему было так удобнее.
****
Слезы высохли. На их место пришла холодная, расчетливая ярость.
Я не сказала мужу ни слова. На следующий день я была у лучшего адвоката в городе. Затем началась беготня. Я нашла лечащего врача Нины Владимировны, который прекрасно помнил ту осень. Я нашла медсестру, которая ставила ей капельницы. Я подняла рецепты на препараты, которые подавляют когнитивные функции.
Мы подали иск в суд о признании завещания недействительным в связи с тем, что наследодатель в момент его составления не мог понимать значение своих действий.
Суд длился восемь месяцев. Кристина брызгала слюной, нанимала дорогих юристов, кричала на заседаниях, что я мошенница. Олег вел себя как страус — просто не приходил на слушания, ссылаясь на свою вахту. Он занял позицию «моя хата с краю».
Но против фактов не попрешь. Посмертная судебно-психиатрическая экспертиза, изучив медицинские карты и показания свидетелей, вынесла однозначный вердикт: в октябре того года Нина Владимировна была недееспособна.
Судья ударил молотком. Завещание аннулировали. Квартира по закону переходила наследникам первой очереди. А так как Кристина пропустила все сроки вступления в наследство по закону (надеясь на завещание), единственным наследником признали Олега.
****
Когда мы вышли из зала суда, Кристина бросилась ко мне.
— Ты! Ты всё подстроила! Я вас по миру пущу, я вам жить не дам!
Олег стоял рядом, ссутулившись.
— Кристин, ну успокойся... — мямлил он. — Мы же родня. Дадим мы тебе долю, не кричи...
Я посмотрела на человека, с которым прожила десять лет. На человека, который позволил вытереть об меня ноги своей матери, своей сестре, и сам сделал то же самое своим молчанием.
— Вы дадите, Олег, — спокойно сказала я.
— В смысле? — он непонимающе захлопал глазами.
— В смысле, что я подаю на расторжение брака.
Через неделю мой адвокат положил на стол судьи новый иск — о разделе совместно нажитого имущества. Да, по закону наследство не делится. Но мы не просто жили в этой квартире. За эти семь лет мы сделали там капремонт: снесли перекрытия, поменяли всю инженерию, установили систему «умный дом» и дорогое медицинское оборудование. На всё это ушли наши общие сбережения и деньги от продажи моей личной дачи, доставшейся мне от бабушки. У меня на руках были все чеки, договоры с подрядчиками и выписки со счетов.
Согласно статье Семейного кодекса, если за счет общего имущества или личных средств одного из супругов стоимость недвижимости существенно возросла, она может быть признана совместной собственностью.
Суд учел всё: и чеки на многомиллионный ремонт, и показания свидетелей, и мои семь лет бесплатного, каторжного труда, который сэкономил семье миллионы на сиделках.
Итог: суд признал квартиру совместно нажитым имуществом и выделил мне ровно половину.
---
Вчера я продала свою долю. Покупателей нашел Олег — он влез в сумасшедшие кредиты, чтобы выкупить мою часть и не делить жилье с чужими людьми. Теперь он сидит в этой огромной, пустой квартире, обложенный долгами, с сестрой, которая прокляла его и не берет трубку, и с грузом вины, который он будет нести до конца дней.
А я стояла на крыльце банка, вдыхая морозный, колкий зимний воздух. На счету лежали деньги, которых хватит на отличную «двушку» в новостройке.
Они привыкли видеть во мне безотказную, тихую сиделку. Они просто не знали, на что я способна, когда на кону стоит справедливость.