Отдай сыночке свою квартиру! — Я молча достала мусорные пакеты и открыла дверь.
Пахло свежей затиркой для плитки и подгоревшими сырниками. Я стояла у окна, оттирала жесткой губкой пятно строительного клея со стекла. За спиной громко, с каким-то мерзким прихлебыванием, пила горячий чай Зинаида Павловна.
— Ты, Анечка, давай-ка собирай манатки. Отдай сыночке свою квартиру, ему нужнее, — голос у нее был спокойный, ровный. Как будто она кусок хлеба за столом попросила передать.
Я так дернула рукой, что ноготь с сухим треском обломился под корень. Боль прострелила до самого локтя. Влажная тряпка шлепнулась на холодный ламинат. Повернулась. Свекровь сидела за моим новым кухонным столом. Стол еще даже в заводской пленке был, я берегла его. Сидела и методично жевала.
— В смысле? — только и выдавила я. Горло пересохло моментально, язык прилип к небу.
— В прямом. Вы же с Павликом разводитесь. Он мальчик чувствительный, у него стресс огромный на фоне расставания. А ты баба сильная, двужильная, выкрутишься. Перепишешь эту двушку на него, а сама к матери в деревню поедешь. Ей уход нужен в ее годы.
Я уставилась на нее, моргая. Здрасьте-приехали.
— Зинаида Павловна, вы в своем уме вообще? Это моя квартира. Моя ипотека. Я за нее первоначальный взнос сама вносила до копейки.
Она брезгливо отмахнулась пухлой рукой. На запястье звякнули дешевые металлические браслеты.
— Ой, ну какие там твои деньги. Вы же в браке брали. Значит, все общее по закону. А Павлику сейчас тяжело. Он работу потерял, у него депрессия, ищет себя мальчик. Ему статус нужен, чтобы перед новыми работодателями не позориться, чтобы солидно было. А ты кто? Бухгалтер обычный. Тебе и из дома работать можно. Какая разница, где циферки свои в компьютер вбивать? (Ага, из покосившегося сарая в Рязанской области, где интернет ловит только если на березу залезть с бубном).
— Мы брали ее не в браке, — я почувствовала, как начинает мелко дергаться правый глаз. — Я купила ее за месяц до росписи. Павлик тут вообще никаким боком не стоял.
— Какая разница! — взвизгнула свекровь, брызнув слюной на чистый стол. — Он тут ремонт делал! Обои клеил! Он душу свою вложил! Ты бессовестная, меркантильная дрянь. Хочешь родного мужа на улицу выкинуть?
Обои он клеил. Я чуть не подавилась воздухом. Ремонт он делал, как же.
Я пахала на эту ипотеку пять лет. Брала левые подработки, сводила чужие балансы по ночам, пока глаза не начинали слезиться и печь от монитора. Откладывала каждую копейку. В магазин ходила со списком, чтобы лишнюю шоколадку не прихватить. Ела пустые макароны с самым дешевым кетчупом по акции, от которого потом желудок сводило. Никаких отпусков на море, никаких новых сапог, старые в ремонт носила, пока подошва совсем не отвалилась.
А Павлик в это время упорно искал себя. То в такси пойдет на три дня, машину чужую стукнет и дома засядет. То бизнес-планы на продавленном диване рисует, как он миллионы заколачивать будет. Пиво, чипсы, танчики до утра. Я утром на работу встаю, а он только спать ложится, еще и недоволен, что я чайником громко гремлю. Когда я получила ключи от этой бетонной коробки, он соизволил приехать один раз. Стоял, курил на балконе, пепел прямо на стяжку стряхивал. Три рулона обоев испортил, криво прилепил пузырями, плюнул на пол и ушел с друзьями в гаражи пиво пить. Мол, стены тут кривые, не мужское это дело — шпателем махать. Нанимала нормальную бригаду за свои последние отпускные, жила впроголодь. А теперь, значит, душу вложил. Конечно.
В коридоре громко щелкнул замок. Нарисовался — не сотрешь. Павлик собственной персоной. Сразу запахло кислым перегаром, грязными носками и дешевым табаком. Прошел на кухню, шаркая стоптанными тапками.
— Ма, ну ты ей сказала? — он плюхнулся на табуретку рядом с матерью. На меня даже не посмотрел, потянулся за остывшим сырником.
— Сказала, сыночка. Упирается наша барыня. Жадная она у тебя.
Павлик тяжело вздохнул, почесал волосатое пузо под застиранной футболкой.
— Ань, ну давай без концертов только. Мне реально хата нужна. Я тут студию звукозаписи сделаю, пацаны обещали аппаратуру подогнать. А ты пока вещи собирай по-тихому. Ключи на тумбочке оставь.
Я смотрела на них. Два взрослых человека на полном серьезе сидят на моей кухне, жрут мою еду и выгоняют меня из моего собственного дома. Внутри что-то щелкнуло. Как будто тугая ржавая пружина лопнула. Я всю жизнь была удобной мышкой. Молчала, терпела, сглаживала углы, лишь бы скандала не было. Хватит.
Я молча развернулась, достала из-под мойки рулон черных плотных мусорных пакетов на сто двадцать литров. Пошла в коридор.
— Эй, ты куда пошла? — крикнул в спину пока еще муж.
Я открыла шкаф-купе. Сгребла с вешалок его куртку, какие-то вонючие толстовки, треники с вытянутыми коленями. Запихнула в пакет. Следом в черное пластиковое жерло полетели грязные кроссовки.
— Ты че творишь, дура больная?! — Павлик подскочил, тяжело дыша перегаром, схватил меня за локоть.
Я вырвала руку так резко, что он отшатнулся назад и больно ударился спиной о дверной косяк.
— Пошел вон. Оба пошли вон отсюда. У вас ровно десять минут.
Свекровь вылетела в коридор, красная как перезрелый помидор.
— Милицию вызову! Воровка! Ты чужое имущество портишь!
— Вызывайте, — я достала из сумки красную папку с документами, вытащила бумагу и сунула ей прямо под нос. — Вот выписка из ЕГРН. Собственник — Анна Николаевна. Одна. А теперь пошли вон, пока я сама наряд не вызвала за незаконное проникновение. И за порчу нервов заодно.
Надо было видеть лицо Павлика. Челюсть реально отвисла, маленькие поросячьи глазки забегали по сторонам. Он вдруг понял, что бесплатный санаторий закрылся навсегда. И студии звукозаписи не будет. Свекровь хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, но слова застряли в горле.
Они ушли минут через пятнадцать. С проклятиями, с криками на всю лестничную клетку, что я сдохну в одиночестве под забором. Дверь тяжело захлопнулась. Дважды лязгнул замок.
Я подошла к окну. Открыла створку настежь. В комнату ворвался холодный осенний ветер, выдувая запах перегара, хлорки из подъезда и чужой наглости. Я села прямо на холодный пол у батареи. Руки еще немного дрожали мелкой дрожью, но внутри было так пронзительно тихо и хорошо. Лучше быть одной, чем тянуть на своем горбу крыс.