— Ань, ну ты на себя в зеркало посмотри, а потом на Лику. Девочке двадцать лет всего, а ты драму из-за какого-то парфюма разводишь, смешно же.
Он произнес это, лениво прокручивая ленту новостей в телефоне. Двадцать два года брака. Вот, значит, по какому курсу сегодня меняют верность и уважение.
На кухне гудел старый холодильник, отсчитывая секунды этой новой реальности. В раковине громоздилась посуда после ужина, пахло жареным луком и почему-то мокрой шерстью от брошенного на стул пледа. А сквозь этот плотный, тяжелый кухонный быт пробивался острый, дорогой шлейф его туалетной воды.
Вадим сидел за столом в свежей рубашке, которую я гладила в семь утра, закинув ногу на ногу. На его животе покоились крошки от домашнего печенья. Под моими босыми ногами стыла дешевая кухонная плитка, а влажная губка в руке казалась тяжелее кирпича. У меня ныла поясница после девяти часов за монитором в бухгалтерии, лак на указательном пальце облупился, а впереди была еще стирка. У него был вечер пятницы и снисходительная улыбка человека, который уверен, что ему всё сойдет с рук.
Я смотрела на его ухоженные руки с аккуратным маникюром и вспоминала, как мы покупали эту квартиру.
Как я пять лет ходила в одних и тех же зимних сапогах, подклеивая подошву суперклеем на газетке в коридоре, потому что мы копили на первый взнос.
Как я брала ночные подработки, сводя чужие балансы до рези в глазах, пока Вадим «искал себя» после очередного увольнения, лежа на диване с книгами по саморазвитию.
Как я экономила на стоматологе, глотая обезболивающие, чтобы закрыть досрочно ипотеку, которую оформили на меня, потому что у него вечно была серая зарплата.
Эта двушка, этот дубовый ламинат, эта чертова кофемашина, из которой он сейчас пил эспрессо — всё это было выстроено на моих мозолях, на моем недосыпе, на моем упрямстве. Он просто жил на моем труде, как кот в теплой лежанке, уверенный, что тепло берется из ниоткуда.
— Ты перевел ей вчера тридцать тысяч, Вадим, — сказала я, вытирая руки о вафельное полотенце.
— И что? Серёга мой друг со школы. У него сейчас с бизнесом швах, а Лике за учебу платить надо. Я помог крестнице.
— С моей кредитки.
— Господи, Аня, вечно ты всё в деньги переводишь! — он закатил глаза, откладывая телефон. — Какая же ты стала душная. Тебе лечиться надо, честное слово. Климакс кроет?
— Ты оплатил ей курсы визажа. И духи за пятнадцать тысяч на прошлой неделе.
— Девочка ищет себя! У нее сложный период, она со мной советуется, потому что родной отец сухарь. А ты ревнуешь к ребенку. Неадекватная реакция, Ань. Мне перед Серёгой стыдно за твои закидоны.
— Твоя зарплата за прошлый месяц — сорок тысяч. Ты даже коммуналку не покрываешь.
— Я приношу в этот дом столько, сколько могу! Я тоже вкладывался в эту семью, просто по-другому. Я уют создавал, настроение. Но если ты хочешь всё мерить своими копейками — пожалуйста. Только не удивляйся, что с тобой рядом тошно находиться. Ты всегда думала только о себе.
Он брезгливо отодвинул пустую чашку и вышел из кухни. Паркет скрипнул под его новыми кроссовками.
Я отвернулась к раковине. Взяла грязную сковородку. В этот момент на столе, там, где он сидел, мигнул экран забытого планшета. У нас был общий аккаунт, я никогда не лезла в его переписки — не было ни времени, ни желания. Планшет просто лежал рядом с солонкой.
Сообщение высветилось поверх обоев с котиком. Отправитель: Ликуся.
«Спасибо за белье, котик. Папе скажу, что сама купила на стипендию. Завтра в том же отеле в 14:00? Я соскучилась по своему папику».
Я включила воду. Взяла жесткую щетку. Выдавила моющее средство.
Я терла антипригарное покрытие, снимая жир, потом стала тереть сильнее. Я мыла эту сковородку, пока пена не стала серой, пока горячая вода не сменилась ледяной, обжигая костяшки пальцев. Я домыла тарелку. Потом чашку. Я вытерла стол, аккуратно огибая планшет. Внутри было так пусто и тихо, словно кто-то выключил звук во всем мире.
Потом я вытерла руки. Прошла в коридор.
Открыла нижний ящик шкафа, достала рулон черных мусорных пакетов на сто двадцать литров. Вернулась в спальню. Вадим лежал на кровати поверх покрывала и смотрел в потолок.
Я развернула пакет с резким, пластиковым шелестом.
Открыла его шкаф. Сгребла с вешалок рубашки — те самые, наглаженные — и сунула в черную дыру.
— Ты что делаешь? — он приподнялся на локтях. Голос дрогнул.
Я молча сгребла его джинсы, свитера, выгребла нижнее белье из ящика. Пакет наполнился наполовину. Я завязала его узлом и бросила к двери. Оторвала следующий.
— Аня, ты совсем с катушек слетела? Положи вещи на место! — он вскочил, пытаясь перехватить мою руку.
— Отель завтра в четырнадцать ноль-ноль, — ровно сказала я, сбрасывая в мешок его кроссовки и туфли. — Успеешь заселиться сегодня.
Он побледнел. Спесь слетела с него так быстро, словно это была дешевая маска из папье-маше.
— Ань... это шутка. Мы просто дурачились. Она мелкая, глупая, пишет всякую чушь! Я к ней даже не притрагивался!
— Зарядку не забудь, — я кинула ему в грудь белый провод.
— Ты не имеешь права! Это и мой дом тоже! — он повысил голос, пытаясь вернуть контроль. — Я никуда не пойду!
— Квартира куплена до брака. Ипотека на мне. Документы в зеленой папке в сейфе. Ты здесь даже не прописан, Вадим.
Я взяла телефон и набрала номер.
— Алло, Виктор? Это Анна из сорок пятой. Вы просили звонить, если будут халтуры. Мне нужно срочно сменить личинку замка во входной двери. Да, прямо сейчас. Плачу двойной тариф. Жду.
Вадим стоял посреди развороченной спальни. В одном носке. Растерянный, внезапно постаревший, с обвисшими плечами.
— Анечка... ну пожалуйста. Ну, куда я на ночь глядя? У меня денег на карте тысяча рублей... Ань, ну мы же семья. Я ошибся, бес попутал, возраст...
— Пакеты в коридоре, — я прошла мимо него на кухню.
Он собирался долго.
Бормотал угрозы, потом снова просил прощения. Я сидела на табуретке и смотрела в темное окно. Когда в дверь позвонил слесарь, Вадим понял, что это конец. Он потащил свои пакеты к выходу. В дверях один из мешков зацепился за металлическую петлю и с треском порвался. На грязный коврик в подъезде вывалились его дорогие итальянские трусы и бархатная коробка из-под тех самых духов.
— Ты пожалеешь, — жалко выплюнул он, пытаясь запихать вещи обратно. — Кому ты нужна в свои сорок пять, дура.
— Ключи оставь на тумбочке, — сказала я и закрыла перед ним дверь.
Слесарь работал минут двадцать. Пахло машинным маслом и металлической стружкой. Я расплатилась, закрыла за ним тяжело щелкнувшую дверь и прислонилась к ней затылком.
В квартире стояла абсолютная тишина. Не работал телевизор, не скрипел паркет, не пахло чужим парфюмом. Только мерно гудел старый холодильник.
Я прошла на кухню. Поставила чайник. Достала чашку.
Завтра нужно будет доехать до банка, заблокировать кредитку. Надо будет сказать детям — это будет неприятно, но они взрослые, переживут. Обои в спальне придется переклеить, терпеть не могу этот бежевый цвет, который он сам выбирал. Ипотеку я закрою через два года, как и планировала. Я и не такое тянула.
Чайник щелкнул.
Я налила кипяток, обхватив горячую керамику обеими руками. Боль в пояснице никуда не делась, но дышать вдруг стало так легко, словно в комнате открыли все окна.
Я сделала глоток и посмотрела на пустой стул напротив.
А как считаете вы: нужно ли было позвонить другу- отцу этой 20-летней девицы и рассказать, чем занимается его дочь с чужими мужьями, или лучше просто вычеркнуть их обоих из жизни и не пачкаться?