Глава 1. Последний завтрак
Дом в пригороде всегда пахнул одинаково: сыростью, кислым молоком и дешевыми моющими средствами, которыми мама пыталась отмыть неистребимую бедность. В комнате, где спали еще пятеро младших, стоял тяжелый, спертый воздух. Марк старался не дышать глубоко.
На кухне было холодно. Отец спал в гостиной на диване, и его тяжелый, прерывистый храп пробивался сквозь тонкие стены, как рокот неисправного мотора. На столе стояла щербатая кружка с пустым чаем.
Мама стояла у плиты, её спина казалась совсем узкой под старым халатом. Она не оборачивалась, но Марк знал, что она не спит уже часа три. Она всегда вставала раньше всех, чтобы в тишине собрать его в путь.
— Поешь, Марк. Тебе долго ехать, — тихо сказала она, подвигая к нему тарелку с парой кусков подсушенного хлеба.
— Не хочу, мам. В горле комок. — Марк поправил лямку старого рюкзака, стоявшего у ног. — Ты деньги, что я оставил в комоде, под белье спрячь. Чтобы он не нашел.
Мама вздрогнула, её плечи чуть опустились. Она знала, о ком речь.
— Он всё ворчит, Марк... Говорит, что ты бросаешь нас. Что Ваньке массаж нужен, а ты уезжаешь за тридевять земель «гулять».
Марк резко поставил кружку на стол. Чай выплеснулся на клеенку.
— «Гулять»? Я на стройку еду, в две смены. А он пусть ворчит. Главное, чтобы не трогал тебя, когда выпьет. Если что — сразу звони. Я через Мишку передам, он присмотрит.
Мама подошла к нему и взяла его лицо в свои сухие, горячие ладони. В её глазах, окруженных сеткой ранних морщин, застыла такая боль, что Марку на секунду захотелось бросить рюкзак и никуда не ехать. Но из детской донесся жалобный всхлип младшего брата-инвалида, и Марк вспомнил: коляска стоит три его будущих зарплаты.
— Ты только вернись, сынок, — прошептала она. — Не сломайся там. Ты у нас один такой... настоящий.
— Не сломаюсь, мам. У меня выбора нет.
Марк подхватил сумку, в последний раз взглянул на закрытую дверь детской и вышел в серые сумерки утра. Он не обернулся. Если бы он обернулся, он бы не смог уйти.
***
«Если бы не Миша, Марк никогда бы не решился. Мишка был на два года старше, свой, из соседнего села, и в Брно уже считался "своим". Именно он полгода назад позвонил и уверенно сказал: "Слушай, хватит там за гроши спину гнуть. Я поговорю с Павелом, он тебя на стройку возьмет. Условия — люкс, жилье нормальное, я за тебя лично ручаюсь". Мама тогда даже перекрестилась от облегчения, а Марк поверил. Миша казался ему тем самым счастливым билетом, который вытаскивает людей из их беспросветной ямы. Он был единственным, кому Марк доверял как брату, и единственным, кто обещал, что в чужой стране он не будет один».
«...Он был единственным, кому Марк доверял как брату. Миша даже обещал, что его старший брат, оставшийся в селе, будет заглядывать к маме — подсобить по хозяйству, пока Марка нет. Для мамы Миша стал почти ангелом-хранителем, который не только устроил сына на работу, но и обещал не оставлять их семью один на один с бедой и вечно пьяным отцом. С таким тылом Марку казалось, что он может свернуть горы».
***
Глава 2. Чужой порог
Брно встретило Марка оранжевыми закатными лучами, которые красиво золотили черепичные крыши в центре, но здесь, на окраине, в районе Черновице, всё выглядело иначе. «Убытовня» — двухэтажный дом, пахнущий свежей краской и хозяйственным мылом, — действительно оказалась приличной. После их вечно сырого дома с подтекающей крышей, здесь было почти стерильно.
Марку досталась комната на втором этаже. Трое соседей уже были там.
— О, пополнение, — подал голос грузный мужчина лет пятидесяти в растянутой майке, сидевший на нижней койке. — Я Степан. Это вот Сашка, — он кивнул на парня чуть старше Марка, уткнувшегося в телефон, — а тот, на шкафу который спит — Андрей. Проходи, малый. С какого города?
Марк коротко кивнул, бросая рюкзак на свободную кровать. Разговоры сейчас не лезли в голову. В мужских коллективах на заработках не принято лезть в душу, и Марку это нравилось. Здесь ценили две вещи: умение работать и умение не мешать другим.
Он вышел на общую кухню. Чистые плиты, работающие стиральные машины, горячий душ — условия были почти королевскими. Но Марк смотрел на это без радости. В голове крутилась одна мысль: «Сколько стоит минута этого комфорта?»
Утром было оформление документов. Посредник, сухопарый чех, быстро листал его паспорт, ставя печати в страховку и разрешение на работу.
— 180 крон в час для начала. Помощник на бетонных работах. Объект — новый торговый центр. Завтра в шесть утра у входа. Не опаздывать, — отчеканил он.
Марк вышел на улицу. Конец лета в Чехии был ласковым и теплым, воздух казался густым от аромата лип. В парках на траве лежали его ровесники, смеялись, пили кофе. Марк посмотрел на свои руки — широкие, мозолистые, уже готовые к тяжелому бетону. Он чувствовал себя среди этой беззаботной толпы как солдат в тылу врага. У них впереди — учебный год и свидания. У него — план на 300 рабочих часов в месяц.
Он достал телефон и набрал Мишу.
— Приехал, Мих. Обустроился. Завтра первый выход на объект. Как там дома? Батя не буянил?
Слушая быстрый шепот друга о том, что дома всё тихо, Марк смотрел на строительные краны, замершие над городом. Теперь это была его жизнь. Сталь, цемент и бесконечное ожидание банковского перевода.
***
Глава 4. Жетон в кармане
Марк перепроверил документ. Синий круг печати казался ему чем-то вроде военного жетона. В Брно август плавно перетекал в сентябрь, вечера становились прохладными, и после смены на стройке Марк всё чаще ощущал, как холод пробирается под его легкую куртку.
Он решил не спрашивать Мишу про «тёрки» с посредником сразу. На Закарпатье его учили: «Сначала посмотри сам, а потом открывай рот».
В субботу, когда в убытовне было шумно (соседи праздновали конец недели дешевым пивом), Марк сел в углу кухни с тетрадкой. Он завел её специально.
«Понедельник — 12 часов».
«Вторник — 14 часов (дополнительная заливка)».
«Среда — 12 часов».
Он считал каждую минуту. Сашка, проходя мимо с полотенцем на плече, заглянул в тетрадь и усмехнулся:
— Считаешь? Правильно. Только ты учитывай, что «обеденные» они вычитают, даже если ты не ел. И «время на дорогу» тоже. В итоге из твоих 14 часов в табеле может остаться 11.
Марк поднял глаза.
— Почему? Я же был на объекте. Лопату не выпускал.
— Потому что стройка — это математика, малый. И математика эта всегда в пользу хозяина. Если хочешь, чтобы Миша тебя не «обул», завтра, когда приедет мастер с ведомостью, не просто подписывай, а сверяй.
Марк почувствовал, как внутри закипает злость. Не та взрывная ярость, которую он испытывал к отцу, а холодная, расчетливая мужская злость. Он приехал сюда не дарить свои часы чешским застройщикам. Каждый его украденный час — это украденное лекарство для Ваньки.
В это время зазвонил телефон. Видеозвонок от Миши.
Марк вышел в коридор, чтобы не слышать пьяный смех соседей.
— Привет, Марк! Ну как ты? Слышал, тебя на бетон кинули? Тяжело, да? Но ты держись, первая зарплата будет «жирная», я договорился, — голос Миши в трубке звучал бодро, почти слишком бодро.
Марк смотрел на лицо друга на экране. Миша выглядел сытым, довольным, в новой кепке.
— Тяжело, Мих. Но я привык. Ты мне скажи, — Марк помедлил, — ты с этим посредником, Павелом, давно работаешь? Проблем с часами не было?
На долю секунды взгляд Миши метнулся в сторону. Совсем чуть-чуть, обычный человек и не заметил бы. Но Марк, выросший в доме, где нужно было по звуку шагов определять степень опьянения отца, почуял фальшь мгновенно.
— Да ты что! Павел — кремень. Сказал — заплатит, значит — заплатит. А что, Сашка что-то болтал? Ты его не слушай, он вечно недоволен.
Марк сжал телефон крепче.
— Да нет, просто спросил. Ладно, пойду спать. Завтра смена.
Он нажал «отбой». Сердце колотилось. Впервые в жизни он почувствовал, что его «тыл» — единственный друг, которому он доверял, — начал покрываться трещинами.
***
Глава 5. Тень на бетоне
Утром на стройке было особенно шумно. Привезли арматуру, и кран, визжа стальными тросами, поднимал многотонные связки над головами рабочих. Марк работал внизу. Его задача была — принимать бетон из «миксера» и разравнивать его.
К обеду к нему подошел мастер-чех с планшетом.
— Marku, podepiš docházku, (Марк, подпиши посещаемость) — сказал он, протягивая лист.
Марк вытер руки о грязную робу и всмотрелся в цифры. Напротив его фамилии за прошлую неделю стояло: 60 часов.
Марк замер. В его тетрадке, которую он вел каждый вечер, было 72 часа.
— Tady je chyba, (Здесь ошибка) — тихо, но твердо сказал Марк, указывая пальцем на цифру. — Mám mít sedmdesát dva. (Должно быть 72).
Мастер нахмурился, забирая планшет.
— To je od Michala. On mi dal výkaz. (Это от Миши. Он дал мне отчет).
Мир перед глазами Марка на секунду поплыл, как в мареве от раскаленного асфальта. Значит, табелем заведует не чех. Табель подает Миша. И Миша «срезал» у лучшего друга целых 12 часов.
12 часов — это почти день работы. Это цена новых ботинок для младшей сестры или два визита врача для Ваньки.
— Rozumím, (Я понял) — ответил Марк. Голос его звучал глухо, как из-под земли.
Он подписал лист. В мужских коллективах не скандалят при всех — это признак слабости. Но внутри него что-то окончательно сломалось. Та детская вера в дружбу, которую он привез с Закарпатья, рассыпалась серым бетонным отсевом.
Весь остаток смены он работал молча. Сашка пару раз пытался заговорить, но, взглянув в лицо Марка, осекся. Марк работал как машина — без остановки, без эмоций. Он перебрасывал тонны смеси, и каждая лопата была ударом. Ударом по своей наивности.
***
Глава 5. Чужая тьма
Марк не пошел в убытовню. Он не мог сейчас видеть Сашку, не мог слышать пьяный смех за стеной и, тем более, не мог звонить Мише. Горло сдавливала колючая, сухая брезгливость. Мишка. Тот самый, с кем они пасли коров у речки, кто первым протянул ему сигарету за сараем, кто обещал матери помощь... Он просто вырезал кусок из жизни Ваньки, забирая эти несчастные 12 часов себе.
Ноги налились свинцом, каждый шаг отзывался в позвоночнике тупой болью, но Марк шел, не разбирая дороги. Брно из уютного европейского города превращалось в холодные декорации. К девяти вечера сумерки сгустились, и ласковое летнее тепло сменилось колючим сквозняком.
Он тяжело опустился на деревянную скамью в небольшом сквере. Голова гудела. И тут он увидел его.
На соседней лавке, съёжившись в комочек, сидел ребенок. Совсем кроха, года два, не больше. В свете редких фонарей было видно чумазое личико и светлые волосики. Он сидел совершенно один. Тишина вокруг казалась звенящей и неправильной.
Марк замер. Внутри него мгновенно включился «старший брат». Где мать? Где хоть кто-то?
— Эй, малыш... — тихо позвал он по-чешски, а потом по-нашему. — Ты чей? Где мама?
Ребенок не плакал. Он только испуганно шмыгнул носом и ткнул маленьким пальчиком в сторону припаркованного у обочины старого темного Range Rover с
наглухо затонированными стеклами. Машина стояла молчаливым черным зверем, не подавая признаков жизни.
Марк поднялся, превозмогая боль в спине. Он не мог оставить его здесь. Он взял маленькую, холодную ручонку в свою огромную, пахнущую бетоном ладонь.
— Пойдем, поищем твоих...
Они подошли к машине. Марк уже достал телефон, лихорадочно вспоминая номер полиции — сто пятьдесят восемь, кажется... Он хотел постучать в стекло, но в этот миг тишина взорвалась.
Двери внедорожника распахнулись одновременно, как крылья хищной птицы. Из салона вывалились двое — массивные, в темных куртках, от них пахло табаком и чем-то острым. Марк даже не успел открыть рот, чтобы спросить про ребенка. Тяжелый, ослепляющий удар в висок обрушил на него небо. Последнее, что он почувствовал — как его тело, ставшее вдруг бесполезным и легким, подхватили чужие руки и грубо швырнули в пахнущую кожей и пылью пустоту багажника.
Крышка захлопнулась, отсекая свет фонарей и крик, который так и не вырвался из его горла.
***
Глава 6. В темноте
Мир Марка сжался до размеров тесного, душного пространства. В багажнике пахло старой кожей, бензином и чем-то приторно-сладким — возможно, тем самым ребенком, который тоже был здесь совсем недавно. В голове пульсировала тупая, тяжелая боль от удара, а во рту стоял металлический привкус крови.
Машину трясло. Марк чувствовал каждый поворот, каждый съезд с ровного асфальта на гравий. Он попытался пошевелить руками, но они были плотно стянуты за спиной пластиковыми строительными стяжками. Теми самыми, которыми он вчера крепил кабель на стройке. Горькая ирония.
В какой-то момент машина остановилась. Слышно было, как хлопнули тяжелые двери.
— Co s ním? (Что с ним?) — раздался грубый голос.
— Nalož ho k ostatním. Šéf řekl, že potřebujeme víc rukou, (Грузи его к остальным. Шеф сказал, нужно больше рук) — ответил второй, лениво сплевывая.
Крышка багажника открылась. Марк зажмурился от резкого света фонаря. Его бесцеремонно вытащили за ноги, и он упал на бетонный пол. Это был какой-то ангар или заброшенный склад на окраине города. Пахло сыростью и плесенью.
Марк с трудом сфокусировал взгляд. В углу, на грязных матрасах, сидели еще двое парней и девушка. Все молодые, напуганные, с такой же пылью на одежде, как у него. «Случайные жертвы».
В мужской психологии есть момент «замирания» перед прыжком. Марк не плакал и не просил пощады. Пока амбалы уходили, закрывая тяжелые засовы, он осматривал помещение. Его мозг, привыкший к расчетам — сколько бетона, сколько часов, сколько денег — теперь лихорадочно вычислял другое: высоту окон, толщину дверей и прочность стяжек на запястьях.
Он вспомнил Ваньку. Если он не вернется, некому будет купить коляску. Если он пропадет, папа окончательно добьет маму своими упреками. Эта мысль жгла сильнее, чем рана на голове.
Психологический срез: «Инстинкт выживания»
Марк сейчас переходит из состояния «добытчика» в состояние «пленного воина». В отличие от других, у него есть мощнейший якорь — пятеро младших дома. Это не дает ему впасть в апатию. Он понимает: никто не придет на помощь. Полиция не знает, где он, а Миша... Миша, скорее всего, даже обрадуется, что «неудобный» свидетель его махинаций исчез.
***
Глава 6. Пропасть
Дни слились в один бесконечный серый шум. Это была старая лесопилка в лесах на границе с Польшей, обнесенная высоким забором с колючей проволокой. Вокруг — только глухой лес и лай собак. Никаких имен, только работа от рассвета до полной темноты. Полгода жизни Марка превратились в механический подъем тяжелых бревен и гул циркулярной пилы.
Конвой был повсюду. Монотонные люди с пустыми глазами и автоматами на плече. Любая попытка заговорить пресекалась ударом приклада.
Самым страшным было не отсутствие еды или холод. Самым страшным была тишина со стороны дома. Марк засыпал на грязных нарах, и в его голове, как заезженная пластинка, крутились вопросы: «Как они там? Жив ли Ванька? Что мама сказала полиции? Или она думает, что я просто бросил их, как отец?» От этих мыслей хотелось выть, но он только крепче сжимал зубы.
Девушку звали Аня. Она была тоненькой, с испуганными глазами, и Марк поначалу старался отдавать ей часть своей пайки хлеба, когда охранники отворачивались. Он видел в ней своих младших сестер. Но через месяц её просто не вывели на работу.
Марк спросил взглядом у Сашки, того парня, что попал сюда вместе с ним, но тот лишь отвел глаза и покачал головой. Вечером за бараком Марк услышал смех охраны и обрывки фраз, от которых у него похолодели руки. Её не убили, но «эксплуатация» изменила направление. Марк смотрел на свои мозолистые, грязные ладони и чувствовал жгучую, ядовитую беспомощность. Он — старший, он — защитник, но он не смог спасти даже ту, что была в метре от него.
В ту ночь он впервые не молился. Он просто смотрел в потолок и пообещал себе: если он выйдет отсюда, он станет хищником, а не жертвой.
***
Глава 7. Списанный материал
Марк больше не чувствовал боли от ударов. Когда охранник в очередной раз пнул его тяжёлым ботинком по ребрам, требуя встать, Марк лишь глухо кашлянул. В легких клокотало, а перед глазами плыли серые пятна. Его организм, работавший на износ ради чужого обогащения, просто отключился.
Он слышал голоса над собой, как сквозь толщу воды:
— Je po něm? (Он сдох?)
— Ještě dýchá, ale do rána nevydrží. Vyhoď ho, ať tu nesmrdí. Nemáme čas na pohřby. (Еще дышит, но до утра не дотянет. Выбрось его, чтоб не вонял. Нет времени на похороны).
Его подхватили за подмышки. Ноги Марка безжизненно волочились по мерзлой земле, вычерчивая две борозды — последние следы его пребывания здесь. Снова знакомый щелчок замка багажника, запах бензина и тряска. Но на этот раз Марку было всё равно. Он почти чувствовал облегчение: больше не нужно поднимать бревна, не нужно бояться за Аню, не нужно считать часы.
Машина остановилась. Резкий запах хвои и предвесенней прели ударил в нос. Его вытащили и просто сбросили в кювет, как мешок с мусором.
— Живучий, гад, — буркнул один из конвоиров, глядя на то, как пальцы Марка судорожно дернулись, коснувшись ледяного талого снега.
— Лес доест, — ответил второй.
Двери хлопнули, и звук удаляющегося мотора вскоре растворился в тишине леса.
Марк лежал лицом в мокрой листве. Лес вокруг казался бесконечным, черные стволы сосен уходили в низкое серое небо. Холод, который раньше был врагом, теперь стал его единственным одеялом. Он закрыл глаза, и в этой темноте вдруг увидел Ваньку. Брат сидел на полу и тянул к нему руки, беззвучно открывая рот. А за ним стояла мама — постаревшая на десять лет, с абсолютно белыми волосами.
Этот образ подействовал как разряд тока. Марк понял: если он сейчас закроет глаза навсегда, они никогда не узнают правду. Отец скажет, что он их бросил. Миша будет пожимать плечами и врать, что Марк «нашел работу получше и уехал». Его семья останется с позором и нищетой, а его мучители — с деньгами.
Его пальцы, покрытые глубокими, незаживающими трещинами, впились в мерзлую землю.
Март в этих лесах — самое коварное время. Снег уже почернел и подтаял, превратившись в ледяную кашу, а сырой воздух вытягивает остатки тепла из тела быстрее, чем лютый мороз.
Марк лежал в кювете, и его сознание медленно угасало, превращаясь в белый шум. Но звук — тяжелый, надсадный гул мощного дизельного мотора — заставил его сердце толкнуться о ребра. Фура. Где-то совсем рядом была жизнь.