«Я буду идти туда, куда ведет моя собственная природа: Мне мучительно выбирать чужой путь».
— Эмили Бронте, стихотворение «Often Rebuked»
Когда в 1850 году Шарлотта Бронте писала предисловие к посмертному изданию «Грозового перевала» своей сестры Эмили, она испытывала священный трепет и одновременно ужас. Она называла сестру «вороном, любящим одиночество» и признавалась, что даже для неё, самого близкого человека, Эмили всегда оставалась загадкой .
Эта загадка терзает читателей и исследователей уже почти два столетия. Как девушка, почти никогда не покидавшая отчего дома в йоркширской глуши, написала роман, который критик Данте Габриэль Россетти в 1854 году описал так: «Действие происходит в Аду — только места и люди там носят английские имена»? .
Фильм «Эмили» (2022), режиссерский дебют актрисы Фрэнсис О’Коннор, не пытается дать скучный академический ответ. Он делает нечто более смелое и рискованное: он пытается проникнуть в творческое сознание. Это не биография в традиционном смысле слова. Это «полнокровная готическая притча», как назвал её кинокритик Марк Кермод . И сегодня мы поговорим о том, как режиссеру удалось визуализировать то, что по определению невидимо — процесс рождения литературы из хаоса души.
Белое пятно на карте истории: почему биография Эмили — идеальный материал для кино
Сразу оговорим важную вещь, которую подчеркивают абсолютно все серьезные рецензенты: о реальной Эмили Бронте мы знаем катастрофически мало . В отличие от Шарлотты, которая оставила после себя тысячи писем, Эмили была молчаливой тенью. Местные жители деревни Хоэрт называли её «странной» . Она не выносила общества чужих людей, отводила взгляд при разговоре и, по выражению Шарлотты, «съеживалась» от любого взаимодействия с внешним миром .
Для режиссера это не ограничение, а подарок судьбы. Как справедливо замечает Билл Ньюкотт в The Saturday Evening Post: «Фильмы-биографии наиболее интересны, когда о персонаже известно драгоценно мало, и тогда их историю можно сложить оригами в любую форму, которую пожелает режиссер» .
Фрэнсис О’Коннор воспользовалась этой свободой сполна, но не для того, чтобы искажать факты, а чтобы добраться до той правды, которая скрыта за фактами. Куратор музея Пасторства Бронте Энн Динсдейл мудро заметила в одном из интервью: у нас нет доказательств романов Эмили, но «людям, которые читают роман, невозможно запретить строить свои версии об источниках вдохновения, насытивших "Грозовой перевал" такой страстью» .
Спиритический сеанс как метод: сцена, где кино становится магией
Если вы посмотрите «Эмили» только ради одной сцены, пусть это будет сцена с маской. Её единодушно выделяют все критики — от авторитетного Роджера Эберта до зрителей на Letterboxd .
Представьте себе гостиную викария. Сёстры и несколько гостей, включая нового викария Уильяма Уэйтмана, сидят при свечах. Они передают друг другу керамическую маску, которая принадлежала их покойной матери. Это игра: нужно надеть маску и изобразить какого-то персонажа. Сначала все смеются. Шарлотта кривляется. Энн робеет.
Но когда маска оказывается на лице Эмили, комната леденеет.
Эмили не играет роль. Она впускает в себя дух. Она начинает говорить голосом умершей матери, обращаясь к каждой из сестер с пугающими откровениями. За окнами внезапно поднимается ветер, свечи гаснут, шторы срываются с петель. Это момент чистого ужаса. Шарлотта кричит, чтобы Эмили сняла маску. Но та словно не слышит.
Шейла О’Мэлли в своей рецензии пишет: «Сцена — невероятная работа воображения, основанная на том, что мы уже знаем, и на том, о чем мы можем догадываться, учитывая "Грозовой перевал". Она вызывает в памяти — без подчеркивания связи — пугающую открывающую сцену книги, где призрак стучится в оконную раму, умоляя впустить его из бури» .
На следующий день Эмили закапывает маску в землю. Она похоронила не просто предмет. Она похоронила тот портал в потустороннее, который открылся ей. Но, как мы знаем, призраки так просто не уходят. Они остаются в строках романа.
Эта сцена — ключ ко всему фильму. О’Коннор показывает нам Эмили не как сочинительницу, а как медиума. Она не придумывает истории — она принимает сигналы из мира теней, из своего подсознания, из генетической памяти.
Визуальная поэзия: как операторская работа создает образ внутреннего мира
Отдельного разговора заслуживает визуальный стиль фильма. Оператор Нану Сигал, известная по работе над сериалом «Черное зеркало», создала не просто «красивую картинку», а полноценный инструмент психоанализа.
Обратите внимание на движение камеры. В сценах, где Эмили счастлива или свободна (например, когда она с братом Бренуэллом танцует на холмах или кричит «Свобода мысли»), камера буквально летит. Она мчится через комнаты, носится по полям, врезается в повороты, как будто пытается угнаться за неуловимой душой героини .
В моменты же социального давления, когда Эмили вынуждена находиться в обществе (в школе, в гостиной с гостями), кадр становится статичным, тесным, почти клаустрофобным. Сигал использует естественный свет так, что лица то выхватываются из тьмы, как на картинах Рембрандта, то погружаются в тень.
Фрэнсис О’Коннор в интервью Directors UK раскрыла детали подготовки: они с оператором готовились четыре месяца, скрупулезно расписывая визуальный язык. Они сознательно отказались от съемочного крана, чтобы добиться эффекта «живой», ручной камеры, которая дышит и чувствует вместе с героиней .
Сестры: упущенная любовь или главная драма?
Самый спорный аспект фильма — это то, как он трактует отношения между сестрами Бронте. И здесь мы обязаны отделить художественный вымысел от исторических свидетельств, чтобы понять замысел режиссера.
В фильме Шарлотта (Александра Даулинг) предстает эдакой «правильной» занудой, ханжой, которая стыдится дикой сестры и постоянно её поучает. Энн (Амелия Гетинг) и вовсе почти исчезает из сюжета после первых двадцати минут.
Зрители, знакомые с реальной историей, справедливо негодуют. На IMDb один из пользователей пишет: «Шарлотта Бронте изображена как чопорная школьная учительница — трудно представить, что этот человек написал классику "Джейн Эйр"» .
Критик Rachael на Letterboxd выражается еще резче: «Если Фрэнсис О’Коннор хотела снять вымышленный байопик об Эмили Бронте, она могла пойти тысячей других путей. Но она выбрала тот, где главными вдохновителями и наперсниками гениальной женщины становятся мужчины. Почему поддержка и вдохновение, которые реальная Эмили находила в сестрах, в фильме приписаны мужчинам?» .
В самом деле, историческая правда такова: Эмили была не просто близка с Энн, они были творческими соавторами. Они вместе создали вымышленный мир Гондала, писали стихи и обсуждали литературу. Шарлотта, хотя и была старше, именно убедила сестер опубликовать стихи, найдя рукописи Эмили (что стало для той шоком). Шарлотта восхищалась «Грозовым перевалом» и защищала его от нападок критиков после смерти сестры .
Почему же О’Коннор пошла на такое упрощение? Возможно, потому что она снимала не документальный фильм для канала History, а драму об одиночестве гения. В её версии Эмили одинока в семье — и это делает её связь с посторонним мужчиной (Уэйтманом) и с братом-бунтарем (Бренуэллом) еще более отчаянной и значимой. Это художественный прием, который работает на эмоцию, даже если историки морщатся.
Бренуэлл: второе «я» или падший ангел?
Отношения Эмили с братом Бренуэллом (Финн Уайтхед) — это сердце фильма. В реальности Бренуэлл был подающим надежды художником и поэтом, который спился, пристрастился к опиуму и умер молодым, разрушив все надежды семьи.
В фильме он показан как зеркальное отражение Эмили. Если она боится мира, он бросает ему вызов. Если она пишет в стол, он афиширует свои амбиции. Их связь почти инцестуальна в интеллектуальном смысле. Сцена, где они стоят на холме и кричат «Свобода мысли», а потом он показывает ей татуировку с этими словами на руке, — это клятва в верности друг другу и бунту .
Но именно Бренуэлл становится причиной трагедии. Именно он, получив от Уэйтмана письмо для Эмили с мольбой не бросать писательство, не передает его, прочитав. Из ревности? Из желания защитить? Из собственной зависти? Мы не знаем. Но этот поступок ломает судьбу Эмили (она уезжает в Брюссель, уверенная, что о ней забыли) и обрекает Бренуэлла на муки совести.
Его смерть от чахотки показана как искупление. Перед смертью он отдает Эмили то самое письмо, и только тогда, получив благословение от призрака прошлого, она садится писать «Грозовой перевал» .
Музыка ветра и тишины: работа Абеля Коженёвского
Я не могу не упомянуть саундтрек, созданный польским композитором Абелем Коженёвским. Его музыка в «Эмили» — это не просто фон, а полноценный нарратив. Она то шепчет, то кричит, то замирает в ожидании.
В сценах на пустошах струнные буквально имитируют вой ветра. В любовных сценах музыка становится тревожной, предвещая беду. Коженёвский признавался, что пытался передать звуками то, что Эмили чувствовала, но не могла выразить словами — ту самую «нечеловеческую» страсть, которую позже вложила в уста Хитклифа и Кэти.
Историческая правда против правды эмоциональной: битва за Эмили
Вокруг фильма разгорелись нешуточные страсти. На Rotten Tomatoes у него 88% свежести от критиков, но зрительские оценки варьируются от восторга до ярости .
Один из пользователей IMDb пишет: «Эмили Бронте переворачивается в гробу! События и имена, прямо взятые из "Грозового перевала", выдаются за реальную жизнь. Крайне застенчивая Эмили превращена в истеричную сумасшедшую с проблемами привязанности» .
Другой защищает фильм: «Мало что известно об Эмили Бронте. Поэтому О'Коннор использовала свободу, которую дает отсутствие исторической информации, чтобы создать захватывающую вымышленную, но аутентичную историю» .
Кто прав? Пожалуй, обе стороны.
Строго документально фильм недостоверен. Уильям Уэйтман, скорее всего, не был любовником Эмили (историки склоняются к тому, что он был близок с Энн) . Сестры не были такими уж соперницами. Псевдонимы (Каррер, Эллис и Актон Беллы) были мужскими, а на обложке фильма красуется женское имя Эмили — грубая ошибка, учитывая викторианские предрассудки .
Но если смотреть на фильм как на попытку понять феномен, а не факты, он работает блестяще.
Шейла О'Мэлли в своей блестящей статье резюмирует: «Мы никогда не узнаем, почему Бренуэлл закрасил себя на семейном портрете, создав странный эффект золотой колонны огня в форме Бренуэлла между Эмили и Шарлоттой. Возможно, он вовсе не закрашивал себя. Может быть, он просто писал сестер поверх другой работы. Может быть, мы вообще ошибаемся насчет всего этого. Нас там не было. Но догадки — это то, как мы приближаемся к главному: кто была Эмили? Как она осмысляла жизнь? Как это воплотилось в её работе?» .
Заключение: Гениальность как результат внутреннего шторма
«Эмили» Фрэнсис О’Коннор — это фильм-гипотеза. Фильм-ощущение. Он не отвечает на вопрос «как?», он показывает «каково это — быть ею».
Мы видим девушку, которая задыхается в корсете условностей. Которая не может найти слов в разговоре, но находит их на бумаге. Которая так боится жизни, что готова принять смерть как избавление (она умирает, отказавшись от врачей и лекарств, как и в реальности).
И в этом главная правда фильма. Гениальность Эмили Бронте родилась не от того, что у неё был роман с викарием. Она родилась от того, что она была настроена на другую волну. Она слышала голоса мертвых. Она чувствовала ветер будущего. Она была «вороном, любящим одиночество», и этот ворон оставил нам книгу, которая будет пугать и восхищать, пока существует литература.
Если вы любите «Грозовой перевал», посмотрите «Эмили». Не как хронику событий, а как визуализацию ваших собственных чувств, которые вы испытывали, читая про дикие пустоши и безумную любовь Хитклифа.