Любая мелочь могла стать поводом для новой ссоры — и муж тут же замыкался в молчании. Он не спорил, не объяснялся, просто выключался из жизни семьи, будто её больше не существовало. Она плакала ночами, глотала обиду, а потом шла мириться — ради детей. В редкие моменты перемирия он холодно бросал: «Жалость — это плохо», — и снова делал вид, что её чувств не существует. Если что‑то шло не по его сценарию, молчание возобновлялось — сначала на неделю, потом на две, а со временем и на месяцы. Он никогда не помогал по дому, не гулял с детьми. Если всё же брал их куда‑то — в аквапарк или Москвариум, — то только если жена оплачивала. Его участие в семье сводилось к формальному: отвезти ребёнка в школу, другого — в садик, и то лишь если жена была занята на работе. Долги по кредитной карте росли, а он не давал денег — иногда давал свою кредитную карту, но если ему что‑то не понравилось, забирал. Подарки были насмешкой: духи за 500 рублей из «Магнита Косметик», маникюрный набор — ножницы и пилочк