Костыли стояли у стены, прислонённые к обоям. Ольга глядела на них с кровати — алюминиевые, казённые, с истёртыми резиновыми набалдашниками. Нога под гипсом пульсировала тупой болью, и каждый удар отдавался где-то в затылке.
Январь. За окном темнело рано, и в комнате уже горел ночник на тумбочке. Рядом — стакан воды, таблетки в блистере, телефон экраном вниз.
Роман обещал приехать к шести. Сейчас было без четверти семь.
Она повернула голову к двери. В коридоре тихо, только внизу, у соседей, что-то бормотал телевизор.
Перелом случился три дня назад. Гололёд у подъезда, ступенька, которую дворник не посыпал, секунда — и хруст. Она даже не сразу поняла, что произошло. Лежала на спине, уставилась в серое небо и думала: встану сейчас, отряхнусь. Не встала.
Скорая, больница, рентген, слова врача — «сложный перелом, операция, месяц постельного режима». Месяц. Она не болела так давно. Простуды не в счёт — с температурой тридцать восемь она варила борщ, гладила рубашки, ездила на работу. Больше двадцати вместе, и ни разу не лежала дольше двух дней.
Теперь — месяц.
Ключ повернулся в замке. Ольга услышала, как Роман стряхивает снег с ботинок, как вешает куртку. Шаги по коридору — тяжёлые, уверенные.
Дверь открылась.
— Привет, — бросил он с порога. — Как ты?
— Нормально.
Роман прошёл к кровати, наклонился, поцеловал её в лоб. От него пахло морозом и чем-то жареным — видимо, перекусил по дороге.
— Пробки. — Он не дожидался вопроса. — На Садовом вообще стояли.
— Угу.
Он сел на край кровати, и матрас просел под его весом. Крупный, широкоплечий, с залысинами, которые он давно перестал скрывать. Когда-то она любила его именно за эту основательность — казалось, рядом с таким мужчиной ничего не страшно.
— Есть хочешь? — спросил Роман.
— Немного.
— Сейчас что-нибудь сделаю.
Он встал и вышел. С кухни доносилось — холодильник, посуда, шаги. Через пятнадцать минут вернулся с тарелкой.
Бутерброды. Хлеб, масло, колбаса.
— Вот, — он поставил тарелку на тумбочку. — Поешь пока. Завтра схожу в магазин, куплю что-нибудь нормальное.
Ольга глянула на бутерброды. Хлеб был порезан криво, масло лежало комками.
— Спасибо.
Роман кивнул и достал телефон.
— Мать звонила. Спрашивала, как ты. Сказал, что всё под контролем.
Под контролем. Ольга откусила бутерброд и почувствовала, как колбаса царапает нёбо — он забыл снять плёнку с одного края.
Ничего. Первый день. Научится.
***
Первая неделя прошла в тумане из таблеток и боли. Ольга просыпалась, принимала обезболивающее, засыпала. Иногда ела то, что приносил Роман — в основном бутерброды, иногда яичницу. Один раз он сварил пельмени, и она съела их прямо из кастрюли, которую он принёс в комнату.
— Потерпи, — говорил он каждый вечер. — Справлюсь.
Она терпела.
На третий день он не вынес мусор, и на кухне появился запах — кислый, тяжёлый. Ольга почувствовала его из спальни, когда Роман открыл дверь.
— Рома, мусор.
— Да, сейчас. Забыл.
На четвёртый день она попросила его поменять бельё. Простыня пахла потом и лекарствами.
— Где чистое лежит? — спросил он.
— В шкафу. Верхняя полка.
Он принёс простыню, но не того размера — детскую, которую она хранила для внуков, которых ещё не было. Ольга не стала объяснять. Лежала на детской простыне и уставилась в потолок.
На пятый день Роман пришёл с работы позже обычного.
— Задержали, — бросил он коротко.
Ужина не было. Он лёг на диван в гостиной — там стоял телевизор — и она слышала, как щёлкает пульт. Канал, другой, третий. Футбол. Новости. Снова футбол.
Около одиннадцати он заглянул в спальню.
— Тебе что-нибудь нужно?
— Воды.
Принёс воду. Поставил на тумбочку.
— Спокойной ночи.
— Спокойной.
Дверь закрылась. Ольга лежала в темноте и слушала, как за стеной бормочет телевизор. Потом звук выключился, и она услышала храп.
Всё нормально. Он устал. Работа, дорога, теперь ещё она. Ему тяжело. Это пройдёт.
К концу недели раковина на кухне была полна посуды. Ольга понимала — она видела краем глаза, когда Роман открывал дверь. Тарелки, кастрюля, три чашки. Он складывал грязное в раковину и не мыл.
— Рома, посуда.
— Завтра. Сегодня не успеваю.
Она не спросила, куда он не успевает. Было ясно — на диван, к телевизору.
В субботу он проспал до одиннадцати. Ольга проснулась в семь — от боли, как обычно. Лежала, глядела на часы. Восемь. Девять. Десять.
Без четверти одиннадцать встала на костыли и дошла до туалета сама. Это заняло восемь минут — она считала. Обратно — ещё десять. Когда добралась до кровати, рубашка была мокрой, а пальцы не слушались.
Роман проснулся в двенадцатом часу.
— Ты вставала? — он появился в дверях. — Зачем? Я бы помог.
Ольга промолчала.
— Серьёзно, Оль. Ты же после операции. Позвала бы.
Звала бы. Кричала бы. Стучала бы костылём в стену. Что толку? Она молча глядела на мужа и думала: больше двадцати. Если считать до свадьбы — ещё дольше. За это время она болела гриппом, простужалась, один раз лежала с отравлением. И каждый раз — вставала, готовила, убирала.
Теперь её очередь лежать.
— Может, маму позвать? — вдруг проговорил Роман.
Ольга не сразу поняла.
— Какую маму?
— Мою. Она же на пенсии. Поживёт у нас, пока ты не встанешь. Поможет.
Алевтина приходила без звонка, командовала с порога, и после трёх дней её гостевания на Новый год Ольга неделю приходила в себя.
— Не надо.
— Почему? Мне же на работу. А ты одна целый день.
— Справлюсь.
Роман пожал плечами.
— Как хочешь. Но если передумаешь — скажи.
Он ушёл на кухню. Загремела посуда, хлопнула дверца холодильника. Через десять минут вернулся.
— Там есть нечего. Я в магазин схожу.
— Хорошо.
— Тебе что-нибудь купить?
Господи. Что купить. Продукты купить. Еду. То, из чего можно приготовить обед, ужин, завтрак. Не бутерброды — нормальную еду.
— Курицу. Картошку. Морковь. Лук. Масло сливочное кончилось.
— Так.
— И хлеб. Чёрный.
— Понял.
Он вернулся через два часа. С курицей, картошкой, морковью, луком. Без масла. Хлеб — белый.
— Извини, — Роман развёл руками. — Забыл. Завтра куплю.
Она не ответила.
Вечером он сварил курицу. Целиком, не разрезая, в большой кастрюле. Бульон получился мутный, с пеной, которую он не снял. Курица была почти сырой внутри.
— Нормально? — спросил он, ставя тарелку на тумбочку.
Ольга уставилась на кусок белого мяса с розовым отливом.
— Нормально.
Ночью у неё поднялась температура. Тридцать семь и пять — немного, но озноб был сильный. Она лежала под двумя одеялами и думала: это от курицы или просто простыла? В комнате было холодно — Роман открывал окно перед сном и забывал закрывать.
К утру температура спала. Роман уехал на работу, не заметив, что она ночью не спала.
Вторая неделя началась со звонка в дверь.
***
Ольга услышала звонок из спальни — резкий, требовательный. Потом ключ в замке. Роман дал ключ? Когда?
Шаги по коридору. Тяжёлые, но другие — не его.
— Оленька!
Голос Алевтины раздался ещё до того, как она появилась на пороге. Ольга только успела поправить подушку.
— Здравствуйте, Алевтина Петровна.
— Здравствуй, здравствуй. — Свекровь вошла в комнату, на ходу снимая пальто. — Ромка позвонил, сказал — беда. Я сразу собралась.
Беда. Сломанная нога — беда. Ольга глядела, как Алевтина вешает пальто на спинку стула, как осматривает комнату, как качает головой.
— Тут убраться надо, — констатировала свекровь. — И проветрить. Лежишь в духоте.
— Я...
— Молчи, молчи. Тебе отдыхать надо. Сейчас всё сделаю.
Она вышла. До Ольги долетало — шкафы открываются, стулья двигаются. Через десять минут на кухне зашумела вода.
Посуда. Свекровь мыла посуду.
Ольга опустила веки. Надо было радоваться — помощь, забота, не одна. Но внутри поднималось что-то другое. Раздражение? Обида? Она не могла понять.
К обеду Алевтина сварила суп. Настоящий — с курицей, картошкой, морковью. Принесла в спальню.
— Ешь, — она усадилась на стул рядом с кроватью. — Ромка говорит, ты почти не ела эту неделю.
— Ела.
— Бутерброды, — Алевтина махнула рукой. — Это не еда. Мужик готовить не умеет, это понятно. Но ты могла бы сказать — я бы раньше приехала.
Могла бы сказать. Ольга поднесла ложку ко рту. Суп был горячий, солёный, с укропом. Нормальный суп.
— Спасибо.
— Не за что. Ты ж мне как дочь.
Как дочь. За всю совместную жизнь Алевтина ни разу не назвала её дочерью. Невестка — да. Жена Ромки — да. Оленька — когда хотела чего-то добиться. Но не дочь.
Ольга ела суп и молчала.
К вечеру квартира блестела. Алевтина перемыла полы, перестирала бельё, вынесла мусор, почистила холодильник. Роман пришёл с работы и улыбался.
— Мам, ты молодец.
— А ты — нет, — отрезала Алевтина. — Посуда в раковине, мусор воняет. Чему тебя жена учила?
Ольга вздрогнула. Роман нахмурился.
— Я работаю, между прочим. Не могу всё успеть.
— Работает он. А Оля не работала? Двадцать лет пахала — и дома, и на работе. И ничего, справлялась.
Роман промолчал. Ушёл в гостиную, включил телевизор.
Алевтина заглянула в спальню.
— Вот так вот, — проговорила она. — Избаловала ты его, Оля. Теперь пожинаешь.
Избаловала. Больше двадцати она тянула всё сама — чтобы не просить, не ждать, не зависеть. И что получила? Мужа, который не умеет сварить суп. Свекровь, которая приехала его спасать.
— Алевтина Петровна, — Ольга проговорила тихо. — Я благодарна. Правда. Но... я справлюсь сама. Честно.
Свекровь уставилась на неё — долго, изучающе.
— Гордая ты, Оленька. Это хорошо. Но глупо.
Она ушла спать в гостиную, на раскладушку. Роман лёг на диван в другой комнате — «чтобы не мешать». Ольга осталась одна в спальне, среди чистого белья и запаха хлорки.
Ночью она проснулась от голосов. Алевтина и Роман разговаривали на кухне — тихо, но стены были тонкие.
— ...не могу так больше, — говорил Роман. — Я на работе устаю, мам. А тут ещё это.
— Это — твоя жена, — отвечала Алевтина. — Сколько ещё лежать?
— Врач сказал, ещё две недели минимум. Потом реабилитация.
— Ну вот. Две недели потерпишь. Я пока побуду.
— Спасибо.
Тишина. Потом звук чайника.
— Рома, — Алевтина понизила голос. — А что потом?
— В смысле?
— Когда она встанет. Всё по-старому будет?
Пауза.
— А почему нет?
— Потому что она уже не молодая. И ты не молодой. Мало ли что.
— Мам, ты о чём?
— О том. Если она снова заболеет — серьёзно — ты что делать будешь?
Тишина. Долгая, тяжёлая.
— Не знаю, — выдавил Роман наконец. — Разберёмся.
Разберёмся. Ольга лежала в темноте и слушала, как за стеной затихают голоса. Разберёмся. Это значило — ничего не изменится. Он будет ждать, пока она встанет. Потом всё будет как раньше.
А если она не встанет?
Вопрос появился откуда-то из глубины — неожиданный, холодный. Ольга повернулась на бок, поморщилась от боли в ноге. Сорок семь — не старость, но уже и не молодость. Всякое может случиться. Давление, сердце, что угодно.
И он — не справится. Не потому что не может. Потому что не хочет.
Эта мысль была такой простой и такой страшной, что Ольга не смогла её додумать. Закрыла глаза, провалилась в сон.
Алевтина прожила у них десять дней. Взяла хозяйство на себя. Командовала Романом — подай, принеси, вынеси. Роман слушался, но Ольга видела, как он напрягается от её голоса.
На девятый день они поругались.
— Я тебе не мальчик, — огрызнулся Роман.
— А ведёшь себя как мальчик. Жена болеет, а ты телевизор смотришь.
— Я устаю!
— Все устают. Но не все бросают своих.
Ольга слышала из спальни. Каждое слово. Роман хлопнул дверью, ушёл куда-то. Вернулся поздно, пахнул сигаретами — он бросил курить пять лет назад.
На десятый день Алевтина уехала.
— Рома справится, — она обернулась на прощание. — Ты поправляйся. И не корми его с ложечки, когда встанешь. Пусть сам учится.
— Хорошо.
Свекровь ушла. Дверь закрылась.
Роман появился в спальне через час. Сел на край кровати.
— Ну вот, — проговорил он. — Мы одни.
Ольга глядела на него — усталого, с красными глазами. Он не спал нормально уже две недели. Тоже страдал — по-своему.
— Рома. Ты правда не можешь сварить суп?
Он удивлённо поднял брови.
— Что?
— Суп. Обычный суп. Вода, курица, картошка. Ты не можешь?
— Я... не умею, Оль. Ты же понимаешь.
Понимаю. Столько вместе — и понимаю. И ни разу не научила — потому что проще было делать самой.
— Ладно, — выдохнула она. — Я сама.
— Что — сама?
— Завтра попробую дойти до кухни. На костылях. Посижу у плиты — объясню, как готовить.
Роман нахмурился.
— Оль, тебе лежать надо.
— Надо. Но есть тоже надо.
Он помолчал. Потом кивнул.
— Хорошо. Если хочешь — попробуем.
Попробуем. Ольга закрыла глаза. Попробуем. Значит, она будет сидеть со сломанной ногой и учить мужа резать лук. Потому что иначе — бутерброды. Или пельмени из пачки.
Это было несправедливо. Она понимала. Но что ещё оставалось?
***
Третья неделя началась с попытки.
Ольга встала на костыли в восемь утра, пока Роман ещё спал. Дошла до кухни сама — медленно, опираясь на стены. Когда добралась, рубашка была мокрой.
Кухня выглядела иначе, чем она помнила. Алевтина навела порядок, но за четыре дня всё вернулось. Посуда в раковине. Крошки на столе. Пустая кастрюля на плите — та самая, в которой она обычно варила суп.
Ольга села на табуретку и долго глядела на эту кастрюлю. Пустая. За три недели её болезни Роман ни разу её не достал.
— Оль?
Он стоял в дверях — заспанный, в мятой футболке.
— Ты чего встала?
— Хотела посмотреть.
— На что?
Она не ответила. Он прошёл к холодильнику, открыл.
— Есть хочешь? Я пельмени сварю.
Пельмени. Конечно. Она понимала, что там, в морозилке, лежат три пачки. Он покупал их каждые два дня — это единственное, что он мог приготовить.
— Не надо. Я сама сделаю.
— С ногой-то?
— Посижу здесь. Ты мне поможешь.
Роман пожал плечами.
— Ладно. Говори, что делать.
Она объяснила. Достать курицу, разморозить, порезать. Почистить картошку — он чистил толсто, снимая половину. Морковь — он не понимал, с какой стороны резать. Лук — заплакал и бросил на полдороге.
— Режет глаза, — он виновато отвернулся.
— Режет. Всегда режет. Режь дальше.
Он порезал. Криво, неровно, но порезал.
К обеду суп был готов. Мутноватый, но съедобный. Ольга попробовала — нормально. Соль, перец, укроп — она добавляла сама, сидя на табуретке.
— Вот видишь, — проговорила она. — Можешь.
Роман улыбнулся — впервые за три недели.
— С тобой — могу.
С ней. Только с ней. Если она рядом, объясняет, контролирует — он может. Если нет — бутерброды и пельмени.
Вечером он смотрел футбол. До Ольги долетало из спальни — свисток, крики трибун, голос комментатора. Она лежала и думала: три недели. Три недели она болела — по-настоящему, без возможности встать. И что изменилось?
Ничего.
Он не научился. Он не захотел. Он ждал — когда она встанет и всё станет как раньше.
На следующий день у неё поднялась температура. Тридцать восемь. Воспаление в месте перелома — так сказал врач по телефону. Нужны антибиотики, нужен покой.
Ольга лежала с мокрым компрессом на лбу и слушала, как Роман разговаривает по телефону в коридоре.
— ...нет, не могу взять отгул. У меня проект горит. Может, ты приедешь? Хотя бы на пару дней?
Мама. Он снова звал маму.
Ольга отвернулась к стене. Голова раскалывалась, нога болела, и она не чувствовала ничего. Ни злости, ни обиды — ничего.
Всю совместную жизнь она тянула всё сама. И работу, и Мишку, и этот дом. Сын вырос, уехал учиться, теперь звонил раз в неделю. Она не жаловалась, не просила, не требовала. Думала — так правильно. Думала — семья.
А теперь лежала с температурой, и муж звонил своей матери, потому что сам не справлялся.
Не справлялся — или не хотел?
Алевтина не приехала. Сказала — занята, придёт через неделю. Роман положил трубку и долго сидел на кухне.
Потом заглянул в спальню.
— Оль, есть хочешь?
— Немного.
Он принёс тарелку. Пельмени. Из пачки. Остывшие, слипшиеся.
— Извини. Суп кончился. Я не успел сварить новый.
Ольга уставилась на пельмени. Потом на мужа. Ничего не сказала.
Он ушёл в гостиную. Через минуту донёсся звук телевизора.
Ольга лежала и глядела в потолок. Пельмени остывали на тумбочке. За стеной свистел футбол. И она понимала — ясно, чётко, без иллюзий — что так будет всегда.
Если она заболеет снова — он не справится. Не потому что не сможет. Потому что не захочет учиться. Столько вместе — было удобно — почему что-то менять?
Температура спала к утру. Через два дня Ольга уже сидела на кухне, объясняя Роману, как жарить яичницу. Через три — как варить гречку. Через четыре — как разогреть вчерашний суп, не сжигая дно кастрюли.
Он слушал. Кивал. Делал. Но Ольга видела — он не учился. Он выполнял команды. Как только она переставала говорить — он терялся.
— А дальше что? — спрашивал он, глядя на кастрюлю.
— Помешай.
— Сколько?
— Пока не закипит.
— А потом?
Потом, потом, потом. Он не понимал — он не хотел понимать. Ему было проще спросить.
И Ольга отвечала. Каждый раз. Потому что иначе — голодный муж, грязная кухня, мусор до потолка.
***
Месяц закончился. Врач сказал — гипс можно снять. Ольга поехала в поликлинику на такси, одна — Роман был на работе, важное совещание.
Гипс сняли. Нога была тонкая, бледная, с шелушащейся кожей. Ходить больно, но можно. Реабилитация — упражнения, массаж, плавание. Постепенно.
Она вернулась домой к четырём часам дня. Открыла дверь своими ключами — впервые за месяц.
Квартира пахла пылью. На кухне горела лампа — Роман забыл выключить утром. В раковине — три тарелки и кружка. На столе — крошки.
Ольга постояла в коридоре. Потом прошла в спальню, села на кровать. Костыли стояли у стены — ненужные теперь.
Она встала, убрала их в угол, за шкаф. С глаз долой.
Потом пошла на кухню. Помыла посуду. Протёрла стол. Выбросила засохший хлеб. Достала из морозилки курицу — ту, что Роман купил неделю назад.
К шести часам суп был готов. Настоящий — с картошкой, морковью, укропом. Она стояла у плиты — нога болела, но терпимо — и помешивала.
Роман пришёл в семь.
— Оль! — он остановился на пороге кухни. — Ты встала? Тебе же нельзя!
— Гипс сняли.
— Да? — он улыбнулся. Широко, облегчённо. — Ну слава богу. Всё, мучения кончились.
Мучения. Его мучения.
Ольга поставила тарелку на стол.
— Садись. Суп.
Он сел. Ел быстро, жадно, как человек, который месяц питался пельменями.
— Вкусно, — он проговорил между ложками. — Как я соскучился по нормальной еде.
Ольга не ответила. Стояла у раковины и глядела, как он ест.
Соскучился. По её еде. Не по ней — по её еде.
Она сняла фартук, повесила на крючок. Руки делали привычные движения — как раньше, как всегда. Но что-то было другое.
Она глядела на Романа — крупного, уставшего, довольного — и не чувствовала ничего. Ни злости, ни обиды. Только тишину внутри.
— Оль, — он отодвинул тарелку. — Ты чего молчишь?
— Устала.
— Ну отдохни. Ложись. Я посуду помою.
Посуду. Три тарелки. Месяц он их не мыл — теперь помоет.
— Хорошо.
Она ушла в спальню. Легла на кровать — ту самую, где пролежала четыре недели. Закрыла глаза.
За стеной плескалась вода. Роман мыл посуду. Три тарелки и кружку.
Потом вода стихла. Шаги в коридоре. Щелчок пульта. Телевизор.
Всё как раньше.
Ольга лежала и глядела в потолок. Нога болела — не сильно, но постоянно. Врач сказал — это надолго. Погода будет меняться — нога будет ныть. Навсегда.
Навсегда.
Это слово застряло в голове. Навсегда — хромота. Навсегда — муж, который не умеет готовить. Навсегда — она одна, даже когда рядом кто-то есть.
Она повернулась на бок. На тумбочке стоял стакан воды — тот самый, который стоял здесь весь месяц. Роман менял воду каждый день — единственное, что он делал без напоминаний.
Вода. Он умел наливать воду.
Ольга усмехнулась. Горько, коротко.
Двадцать два года. Она любила его — когда-то. Любила его основательность, его силу, его уверенность. Теперь видела другое. Не силу — инерцию. Не уверенность — привычку. Он не изменится. Не потому что не может — потому что не видит причин.
Ей было сорок семь. Впереди — сколько получится. И каждый из этих дней — одна и та же картина. Она готовит, убирает, стирает. Он приходит, ест, смотрит телевизор. Она болеет — он зовёт маму.
Любовь осталась? Может быть. Где-то на дне, под слоем усталости и разочарования. Но уважение... Уважения больше не было.
Ольга выдохнула. Медленно, до конца. Будто выпускала что-то, что держала внутри очень долго.
В гостиной Роман переключил канал. Футбол сменился новостями, потом — снова футболом. Жизнь продолжалась.
Она встала с кровати. Прошла на кухню. Роман помыл посуду — криво, с разводами, но помыл. Кастрюля с супом стояла на плите, накрытая крышкой.
Ольга открыла морозилку. Три пачки пельменей. Он купил их вчера — на всякий случай.
На всякий случай. Если она снова заболеет.
Она закрыла морозилку. Постояла у окна. За окном темнело — январь, короткие дни. На подоконнике лежала пыль — Роман не протирал.
Завтра она уберёт. Послезавтра — постирает. Через неделю — всё будет как раньше.
Нога срослась. Что-то в браке — нет.
Ольга сняла обручальное кольцо, покрутила в пальцах. Столько вместе — оно было на руке. Теперь ощущалось иначе — тяжелее, холоднее.
Она надела его обратно. Пока — обратно.
В гостиной Роман засмеялся — видимо, что-то смешное в телевизоре. Ольга повернулась на звук. Её муж. Её семья. Её жизнь.
Осталось только решить — какую жизнь она хочет.
Если знакомо — лайк 👍