Я всю жизнь пахал в городе. Стройки, заводские смены, тяжелый труд и вечная пыль. Здоровье я там оставил, но денег немного скопил. Хотелось просто дышать полной грудью, тишины и покоя. Поэтому я купил этот дом в глухой деревне. Отремонтировал его своими руками — крепкий получился, надежный, из векового сруба. Я гордился каждым шипом, каждой фаской, каждым слоем лака на восстановленной мебели. Я наконец-то чувствовал свободу.
Моей единственной соседкой была бабка. Она жила на самом отшибе в покосившемся, почерневшем от времени срубе. Её дом казался мертвым, но я знал, что она там. Иногда я видел её тень в окне или слышал, как она скребется у забора. Местные сторонились её, шептались, что она знает больше, чем положено. Мы не общались, я просто наслаждался своим заслуженным отдыхом.
Но вчера у меня кончились запасы. Нужен был растворитель для старого лака, а до райцентра сорок километров. Я знал, что бабка делает свою знаменитую «прозрачную» жидкость, которую местные использовали для всего — от дезинфекции до розжига. Я пошел к ней.
Дверь мне открылась не сразу. Из темноты сеней пахнуло сырой землей, плесенью и прелыми опилками. Бабка не вышла. Она лишь протянула сухую, узловатую руку в проем, забирая деньги, и сунула мне мутную, тяжелую стеклянную бутылку. Жидкость внутри была неестественно прозрачной, плотной, как жидкое стекло.
Вернувшись в мастерскую, я решил отпраздновать окончание очередного сложного заказа — реставрации старинного дубового комода. Я налил себе стопку этой «прозрачной». На вкус она была горькой, как полынь, и оставляла странное, вяжущее послевкусие. Словно я глотнул концентрированной, древесной смолы.
Ночью я проснулся от того, что в доме стоял лютый, пронизывающий холод. В воздухе повис тяжелый, прелый запах старой, гниющей древесины.
Я попытался встать, но не смог. Мои ноги не слушались. От кончиков пальцев до колен они были абсолютно деревянными, лишенными всякой чувствительности. Словно я отсидел их, но без привычного покалывания. Это была чугунная, мертвая тяжесть. Я начал растирать икры руками, пока по мышцам не пошло слабое, неохотное тепло. Решив, что просто застудил ноги из-за сквозняка, я попытался сесть на край кровати.
И тут я закашлялся. Кашель был сухим, надрывным, словно я наглотался металлической стружки.
Вместе с кашлем из моего горла, с влажным, глухим стуком, на пол вылетело что-то твердое и тяжелое.
Я зажег керосиновую лампу. На линолеуме, в лужице темной слюны, лежали три ржавых, старых гвоздя-сотки. Гнутые, покрытые хлопьями рыжей окиси. А мое горло… горло саднило так, словно я только что проглотил наждачную бумагу.
Угроза жизни стала осязаемой. Я понял, что «прозрачная» жидкость была не просто самодельной химией. Это был катализатор. Биологический вирус, который использовал моё тело как ресурс. Та бабка, её зависть моему благополучию, моим рукам, моему новому, светлому дому — всё это сложилось в жуткую картину. Она хотела, чтобы я сгнил, стал частью этой мертвой земли, как и её черный сруб. Мои внутренности медленно, но верно превращались в мертвую, трухлявую древесину. Я становился строительным материалом.
У меня было мало времени. Ноги уже начали каменеть до самых бедер. Я сполз с кровати на пол. Подтягиваясь на одних руках, цепляясь ногтями за щели в досках, я пополз к выходу из спальни. Ноги волочились сзади, как два тяжелых бревна, глухо стуча по половицам.
Мне нужно было в мастерскую. Нужна была «глушилка». Сильнейший химический и болевой шок, который перебьет чужеродный биоритм в моей нервной системе. Если зараза меняет мою биохимию, нужно грубо сломать этот процесс.
Я добрался до мастерской, уже задыхаясь. Свинцовая тяжесть подобралась к животу. Еще пара минут, и я потеряю контроль над легкими.
Я схватил со стола моток толстой, жесткой строительной изоленты. Собрав всю ярость, весь свой первобытный страх, я начал туго, с невероятной силой перематывать свои собственные бедра. Я тянул изоленту так, что она врезалась в плоть, пережимая всё, что можно. Боль была адской, острой, пронзительной.
Именно эта боль мне и была нужна. Она была моей, живой, человеческой. Она кричала мозгу, что я всё еще состою из плоти, а не из трухи.
Затем я дотянулся до бутылки с остатками бабкиной «прозрачной», открыл дверцу раскаленной буржуйки и швырнул стекляшку прямо в огонь.
Раздался глухой хлопок. Пламя в печи на секунду стало неестественно зеленым, а из трубы повалил едкий, тошнотворный запах жженой земли и старой листвы.
В этот же момент судорога, превращавшая мои ноги в дерево, резко отпустила. Чужой сигнал разбился о болевой барьер, а катализатор, запущенный соседкой, сгорел в печи.
Я упал на спину, тяжело дыша, чувствуя, как по ногам, сквозь жуткую боль от изоленты, разливается горячее, пульсирующее тепло. На пол со звоном упали еще два ржавых гвоздя, которые я выкашлял из горящего горла. Но процесс остановился. Я выжег эту заразу.
Утром, едва держась на ногах, я собрал только документы и ключи от машины. Я не стал ничего забирать из мастерской. Завел мотор и ударил по газам, даже не взглянув на покосившийся дом соседки.
Я вернулся в город. Мой дом мечты так и стоит там, среди зарослей, пустой и холодный. Я продаю его за копейки через агентство, лишь бы больше никогда туда не возвращаться. Потому что я понял одну простую вещь: иногда глухая деревня не принимает тех, кто хочет дышать в ней свободно. Она хочет, чтобы ты стал её частью. Буквально.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#мистика #страшныеистории #деревня #хтонь