«Волк»
Идея покататься на снегоходах по зимнему лесу казалась гениальной.
Весёлая компания, безудержная скорость. Азарт затуманил разум, и она оставила телефон в гостинице, «чтобы не разбить». Глупость. Детская, непростительная глупость.
Анна оторвалась от друзей случайно. Увлеклась погоней за настоящим белым зайцем, метнувшимся через поляну. Потом был неудачный поворот, густая ель, за которой скрылись огни других фар.
Паника тогда ещё не пришла, лишь лёгкое раздражение. Она заглушила двигатель, крикнула. В ответ... гробовая, давящая тишина, которую не мог заглушить даже ветер. Лес мгновенно из друга превратился в молчаливого, равнодушного наблюдателя.
Бензин кончился через тридцать минут блужданий по нетронутым сугробам. Стрелка упёрлась в ноль с тихим, окончательным щелчком.
Мотор захрипел и умер. И в этой внезапной, абсолютной тишине она впервые услышала вой. Длинный, тоскливый, пронизывающий до костей. Он шёл не с одной стороны. Он висел в воздухе, заполняя собой всё пространство между стволами деревьев.
Инстинкт заставил её бежать. Не думать, не соображать, а просто бежать, следуя за своими же следами, оставленными снегоходом.
Аня не бежала, а пробиралась сквозь густой тяжёлый снег, хватая ртом колючий морозный воздух. Вой повторился, теперь явно ближе и уже впереди. Она свернула, потеряла следы, уже шла наугад. Сердце колотилось где-то в горле.
Сумерки наступили мгновенно. Мрак поглотил лес, стерев все ориентиры. Холод, который до этого был лишь фоном, впился в неё клыками. Он проникал сквозь пуховик, терзал пальцы в перчатках, сковывал лицо ледяной маской. Аня о что-то споткнулась (о собственные ноги, очевидно) и упала. Подняться уже не было сил.
И тогда она увидела их.
Сначала силуэты, скользящие между деревьями. Потом пару горящих точек в темноте. И наконец, увидела ЕГО.
Огромный. Белый, как сама смерть.
Он вышел на поляну и остановился, не скрываясь. Его шерсть сливалась со снегом, и только янтарные, горящие хищным интеллектом глаза выдавали в нём зверя.
Волк оскалился, обнажив белые клыки, и медленно, глубоко втянул воздух, принюхиваясь к её страху, немощи, её теплу.
Другие тени замкнули круг.
Аня отползла к стволу берёзы, спиной чувствуя шершавую кору. Мысли остановились.
В голове остался лишь чистый, животный ужас и ясное, холодное знание: сейчас её плоть разорвут, и она станет пищей, куском мяса в желудках этих волков.
Её история, мечты, всё это закончится здесь, в темноте, в безвестности.
Она закрыла лицо руками, упала ничком в снег и заплакала. Не от страха, а от бессилия и горькой жалости к самой себе. Это был конец.
И в этот миг на её плечо опустилась рука.
Тяжёлая, широкая и горячая ладонь ощущалась сквозь толстую ткань пуховика.
Аня вздрогнула и медленно подняла голову.
Над ней стоял мужчина.
Высокий, даже огромный, его фигура заслоняла звёзды.
Волосы, то ли седые, то ли белые, спадали тяжёлыми прядями на широкие плечи.
Одет он был в меха, грубые и странно скроенные, будто не сшитые, а наброшенные.
И глаза… Жёлтые.
Волки не ушли. Они стояли, окружая их плотным, дышащим кольцом. Но ни один не сделал шага вперёд. Они ждали чего-то.
Мужчина смотрел на неё без тени жалости.
Его голос был низким, рычащим.
— Людям здесь нечего делать.
Он коротко кивнул головой в сторону.
— Идём. Провожу тебя к твоим. Но больше не ходи сюда.
Он наклонился чуть ближе, и в его словах появилась стальная нотка:
— Если снова придёшь… заберу тебя себе.
Анна не могла вымолвить ни слова. Она лишь кивнула, заворожённо глядя в эти глаза.
Мужчина развернулся и пошёл.
Она поплелась следом, спотыкаясь от слабости и неверия, что спасена.
Её спаситель шёл странно. Не проваливался в снег, а будто скользил по его насту, быстро, бесшумно, абсолютно уверенно.
Сумерки и лес, казалось, расступались перед ним.
Аня, задыхаясь и падая, едва поспевала.
Она уже не видела волков, но чувствовала их присутствие где-то сбоку, в темноте... чёртов невидимый эскорт.
И вдруг до неё донёсся отдалённый, но такой родной гул моторов и крики. Свет фонарей, мелькающий между деревьями.
— Сашка! Марина! — её собственный голос сорвался с губ хриплым воплем.
Она рванулась вперёд, обогнав проводника, вылетела на опушку, где метались со снегоходами её перепуганные друзья.
На неё обрушился водопад вопросов, слёз, объятий. Кто-то накинул на плечи чужую куртку. Мир снова стал тёплым, шумным, человеческим.
Она обернулась, чтобы показать всем своего спасителя. Чтобы крикнуть то, что не успела.
На краю леса стоял не мужчина. Стоял огромный белый волк.
Его янтарные глаза безмятежно смотрели на неё через поляну.
Анна замерла. Потом, медленно, против всякой логики, она сделала шаг в его сторону.
Волк тоже двинулся навстречу, несколько бесшумных, плавных шагов.
Он подошёл так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и запах, дикий, горячий, снежный.
Она стянула перчатки... сама не знала, зачем.
Он наклонил мощную голову и лизал ей ладонь. Шершавый, тёплый язык обжёг кожу.
Потом взглянул ей в глаза в последний раз, развернулся и растворился в лесной чащобе, будто и не было его никогда.
Крики друзей за спиной вернули её к реальности. Её заталкивали в машину, кутали, что-то говорили о поисковом отряде и чуде.
Аня молчала. Она смотрела на свою ладонь. Она смотрела в чёрную пасть леса. И в ушах у неё, громче голосов друзей, звучали его слова, произнесённые уже не человеческим, а каким-то внутренним, первозданным голосом, навсегда врезавшиеся в память:
«Если снова придёшь… заберу тебя себе».
И она, к своему ужасу и восторгу, уже знала... она вернётся.
Не сегодня, не завтра. Но она найдёт эту опушку. Потому что в тот миг, когда его взгляд встретился с её взглядом, а язык коснулся кожи, в ней умерло что-то старое, человеческое, понятное. И родилось что-то новое, дикое, но прекрасное и необратимое.
Машина рванула с места, увозя её к свету, теплу и безопасности. Анна прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела в убегающую тьму леса, которая больше не казалась ей пустой.
Там был её новый, необъятный мир.
«Однажды в лифте»
Алисе срочно нужно было поговорить с главным этой проклятой фирмы!
Они не могут её просто взять и уволить!
Кто вообще так делает?
Она вошла в лифт и нажала кнопку нужного этажа, вслед за ней вошёл мужчина... Высокий, сильный и стильно одетый.
Очень красивый, как с обложки журнала.
У него были янтарного цвета глаза.
И взгляд, от которого по спине пробежал холодок.
Явно опасный тип.
Он посмотрел на кнопки и не нажал другую, значит, тоже едет на самый верх.
Они почти половину проехали, Алиса проговаривала мысленно речь, чтобы её не увольняли, как вдруг...
Лифт резко остановился, что-то стукнуло, грохнуло, хлопнуло и застонало-заскрипело...
Лифт замер.
Свет предупреждающе мигнул один раз и погас, оставив их в непроглядной темноте.
Алиса выдохнула:
— Вот же чёрт.
— Не чёрт, — прозвучал низкий, спокойный голос. Мужчина точно не был испуган. — Отключили электричество. Сейчас врубятся генераторы, систем перезагрузится и лифт поедет.
Она не видела его, лишь слышала ровное дыхание, лёгкий шелест дорогой ткани.
— Вы… не волнуетесь? — спросила Алиса, и голос предательски дрогнул. — Темно... мало ли что на самом деле произошло. Вдруг тросы оборвутся и мы полетим вниз…
Она достала телефон и едва слышно выругалась.
Сети не было.
Класс.
— Смысл волноваться? — хмыкнул мужчина.
Он сделал шаг в её сторону. Алиса не видела, но почувствовала, как всё пространство лифта вдруг заполнилось им.
Тепло, точнее, жар от его тела волной накатил на её кожу.
— А вы пахнете страхом, — прошептал он. Шёпот был похож на прикосновение шершавого языка к мочке уха. — И чем-то ещё... ммм... моим.
— В-вашим? — удивилась она.
Его пальцы нашли её запястье в темноте.
Большой палец лег на бешено стучащую жилку.
— Ч-что вы делаете? — выдохнула она, и дёрнула руку, но он не отпустил.
— Слушаю, — сказал он просто, — вашу кровь, стук сердца, голос гормонов.
Его пальцы разжались, скользнули вверх по руке, к локтю, к плечу.
Каждое движение было медленным, изучающим... чёрт побери, даже присваивающим.
— Что за... Кто вы такой? — прошептала она, когда его ладонь легла на её шею, а большой палец приподнял её подбородок.
— Ответ испугает тебя, малышка.
Его губы коснулись её виска, и Алиса вздрогнула всем телом.
Это был не поцелуй, а самое настоящее… блин, да он обнюхивал её!
А далее последовал глубокий, животный вдох.
Из его груди вырвался тихий, похожий на рычание звук удовлетворения.
— Запах всегда говорит правду. Ты нашлась... Наконец-то...
Он нашел её губы в полной темноте.
Алиса обалдела от его действия, и впала в ступор.
Его язык проник ей в рот и был настойчив и горяч.
Одна его рука опустилась на её талию, прижала к себе, и Алиса почувствовала под тонкой тканью брюк жесткую, неумолимую силу его эрекции.
Другая рука вцепилась в её волосы, мягко отклонив голову назад, открывая горло.
Его губы соскользнули с её рта на шею, и она ощутила острые клыки...
— Я учуял тебя, — прошептал он, и голос его изменился, стал грубее, с хрипотцой.
Его зубы легонько коснулись кожи над ключицей.
— В толпе людей, в этой железной коробке, воняющей страхом и пластиком, ты пахнешь домом. Ты пахнешь... моей парой... Ты — моя.
Она ничего не понимала, попыталась сопротивляться, что-то пробормотала по типу: Отвалите... Отойдите... Что вы себе позволяете...
Он лишь сказал:
— Не мешай мне. Просто прими за факт, что ты моя женщина. И сейчас я сделаю тебя своей по закону Альфы.
Она не верила своим ушам.
Закон Альфы?
Сделает ее своей?
Он, что, псих?!
Вот же «повезло» застрять в лифте с маньяком психопатом!
Одежда мешала ему.
Звук рвущейся блузки был оглушительно громким в тишине.
Прохладный воздух коснулся её груди, и через секунду его горячий рот захватил сосок.
Алиса вскрикнула, не от боли, а от шока, от невыносимого, пронзительного удовольствия, которое ударило прямо в низ живота.
Его язык был влажным, горячим и каждое движение вызывало спазм в самой глубине её тела.
Его руки рванули юбку, тонкая ткань поддалась без сопротивления.
Пальцы впились в её голые бедра, подняли её, прижали к стене лифта.
Она обвила его ногами вокруг талии.
— Смотри на меня, — приказал он хрипло.
— Здесь темно...
И тут появился свет.
Не белый свет ламп, а призрачное, янтарное сияние, исходило от самого мужчины.
Его глаза горели янтарным огнём.
Черты лица обострились, стали дикими.
В уголках губ дрожали тени клыков.
Он был силой, древней, дикой, страшной и одновременно, волнующей.
— Моё имя Логан, — прошептал он, и в голосе слышалось рычание. — И отныне ты — моя пара.
Он вошел в неё одним резким, безжалостным толчком, заполнив до предела.
Алиса закричала, но крик превратился в стон.
Он держал её взгляд, его горящие глаза не отпускали её, пока её тело бешено откликалось на каждый его толчок.
Боль и наслаждение сплелись в тугой, раскалённый узел где-то в её чреве.
Она чувствовала, как внутри неё что-то ломается и перестраивается навсегда, подчиняясь его ритму, воле, его дикому, лесному запаху.
Он рычал ей в губы. А когда пик настиг их обоих, невыносимый и ослепительный, как удар молнии в замкнутом пространстве, он укусил её!
В этот миг его тело напряглось, и она почувствовала внутри себя мощный, горячий выброс, пометивший её изнутри.
Они сползли на пол, дыша часто, будто бежали марафон.
Логан был просто невероятно красивым мужчиной с растрёпанными тёмными волосами.
В его глазах светилась настоящая тайна.
— Меня зовут... Алиса... — пошептала она. — Кто ты, Логан?
— Волк, — сказал он просто, проводя пальцем по её разгорячённой щеке. — Мы, волки, живём долго. Очень долго. И наши пары живут с нами. Я нереально богат, если тебе важны такие мелочи. У меня есть огромное поместье за городом, в лесу, окружённое высокой стеной. Туда не пускают посторонних. Там живёт вся моя стая.
Он помог ей встать, помог одеться и набросил на неё свой пиджак, ведь блузка была порвана.
— Я увезу тебя в свой дом сейчас же. Мы будем делать детей, много детей. И ты будешь счастлива. Потому что ты моя. Ты нашла меня, хотя и не знала, что ищешь. И я нашел тебя. Теперь могу наслаждаться жизнью, как и ты. Я всё сделаю для тебя, Алиса.
Всё заработало, лифт дрогнул и доехал до верхнего этажа.
Двери с мягким шелестом открылись, как будто ничего и не произошло.
Логан не позволил ей выйти.
Он нажал кнопку первого этажа и они поехали вниз.
На улице ждал роскошный, чёрный внедорожник. Логан открыл дверь, жестом приглашая её внутрь.
Алиса ощущала себя странно.
Ей хотелось кричать и убежать, но, одновременно, было ощущение, что её ввели в гипноз, и она не отдавала отчёт своим действиям, делала то, что он говорил.
Или она сама этого хотела?
Просто поверила первому встречному мужчине?
Разве так можно и возможно?
— А как же моя работа? Мои вещи? Да вся моя жизнь? — автоматически спросила Алиса, её разум цеплялся за обломки старой жизни.
Логан улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от хищника.
— Забудь всё. Теперь у тебя есть я. И вечность, чтобы привыкнуть к этому.
И она села в машину...
И ни на секунду не пожалела об этом...
«Сердце вампира»
Луна была его сообщницей.
Серебристый свет струился в окно её спальни, ложась на простыни холодным поцелуем.
Именно в этот час он являлся тенью, оторвавшейся от более тёмной ткани ночи.
Кассиус.
Он не входил в дверь.
Он появлялся из самого мрака, его появление предварял лишь шёпот шёлкового занавеса и запах старых книг, дождя и озонированного воздуха. Это был запаха вечности.
Лидия его не боялась.
Страх растворился после первой же ночи, уступив место чему-то запретному и пьянящему.
Его глаза, цвета расплавленного золота, видели насквозь.
Они видели не просто девушку, а все её тайные мечты, все потаенные изгибы души.
В ту ночь он не говорил ни слова.
Его холодные пальцы скользнули по её щеке, заставив кожу вспыхнуть.
Он прикоснулся к её губам, а затем его уста нашли её шею.
— Отдай мне себя, — его голос был похож на бархатный гром вдали. — Дай мне вкусить твой свет.
Его губы обжигали холодом, а когда клыки коснулись кожи, Лидия не вскрикнула, а выдохнула от освобождения.
Боль была острой и быстрой, и тут же превратилась в волну невыносимого наслаждения.
По жилам разлился жидкий огонь, каждый нерв пел.
Она чувствовала, как её жизнь, её суть, перетекает в него, и в этом была невыразимая интимность, слияние более глубокое, чем любое физическое единение.
Он пил медленно, с наслаждением гурмана, а его руки не оставались без действия.
Холодные ладони скользили по её разгорячённой коже, срывая с неё одежду, как шелуху.
Он исследовал её тело, находя каждую чувственную точку, о которой она и сама не подозревала.
Когда он вошёл в неё, это было продолжением пиршества.
Его движения были властными и неумолимыми, как прилив, и в то же время бесконечно нежными.
Она тонула в его глазах, в этом расплавленном золоте, полном голода и нежности.
Он шептал ей на ухо слова на забытом языке, и она понимала их суть, они были о вечности, о тьме и единственной душе, способной осветить его бесконечную ночь.
В пике экстаза он снова вонзил клыки в её шею, и оргазм смешался с головокружительной слабостью, с чувством полной отдачи.
Он и она были идеальны друг для друга.
* * *
Другие вампиры узнали.
Запах её крови в его ауре, сладкий и греховный, был для них как прокламация.
Любовь вампира к смертной — высшее табу!
Они ворвались в её дом на рассвете, когда сила Кассиуса шла на убыль.
Он и не подозревал о предательстве.
Их было трое. Высшие вампиры.
Лидия стояла перед ними в своей простой ночной сорочке, зная, что бежать некуда.
Но она и не пыталась.
В её глазах не было страха, только печаль.
Последнее, что она увидела, — это как один из них, с лицом, высеченным, будто изо льда, метнул серебряный кинжал.
Боль была стремительной.
Кассиус почувствовал её уход.
У него возникло яркое ощущение, будто во вселенной погасла самая яркая звезда.
Его сердце, столетиями бывшее бесчувственным камнем, разорвалось на части.
Он кричал, ревел диким зверем, его крик мог обрушить небеса.
Его месть не была яростной.
Она была холодной, методичной, как работа хирурга.
Он нашёл их в их убежищах, за древними столами, уставленными хрустальными бокалами.
Он больше не кричал, он просто убивал.
Его золотые глаза потухли, став цветом вулканического стекла.
Он двигался с немыслимой скоростью, рвал плоть, ломал кости, обращал в пепел тех, кто посмел отнять у него единственный свет в вечной тьме.
Когда последний из Старейшин рассыпался прахом у его ног, Кассиус упал на колени посреди разрушенного зала.
Кругом была лишь тишина и пепел.
Победа, пахнущая полным поражением.
* * *
Теперь у него снова была вечность.
Но она была иной.
Без неё время стало абстрактной пыткой.
Он остался совсем один.
С разбитым сердцем, которое больше не могло исцелить ничто и никто.
Но в самой глубине его тьмы теплилась искра.
Безумная, иррациональная вера алхимика, ищущего философский камень.
Он знал, что её душа не исчезла.
Вселенная не могла быть настолько жестокой, чтобы уничтожить такую чистоту.
Лидия переродится.
В другом теле, в другую эпоху. И он будет её ждать.
Он смотрел на мир, который отнял у неё жизнь, и его глаза наполнялись ледяной решимостью.
Этот мир был несовершенен. Грязен и полон скверны, которая когда-то погубила её.
Он дал обет.
Он дождется её возвращения.
И к тому времени, когда её душа вновь явится в этом мире, он сделает мир чистым.
Для неё.
Он станет тенью, скребущейся у дверей мироздания.
Он станет мечом, который отсечёт всё лишнее.
Он станет тираном, богом и палачом.
Он будет ждать. И готовить ей в подарок идеальный, вычищенный до стерильности мир.
Даже если для этого ему придется утопить старый мир в крови.
Ведь вечность — это достаточно времени, чтобы всё разрушить и заново всё создать.
«За всё приходится платить»
Северный лес никогда не прощает нанесённых оскорблений и обид.
Люди забывали об этом, но старая ведьма, которая всегда выглядит как двадцатипятилетняя красавица, помнила скрип и шелест первых деревьев, не забывала.
Её звали Вероника, и она была хранительницей леса.
Её сердце билось в такт с корнями берёз, а гнев был холоднее январского ветра.
Она не бормотала заклинаний у котла, её магия росла из земли, из ярости и боли зверя с пулей в теле.
Людей она делила на две категории: тех немногих, кто приходит с поклоном, и всех остальных.
Особую, леденящую душу ненависть она питала к охотникам за забавой. Тем, кто приезжал на снегоходах или квадрациклах, с грубым смехом разрывая тишину, и стреляли в спящего в берлоге медведя, чтобы потом сфотографироваться с окровавленной тушей.
Тем, кто ловил волчат капканом, чтобы послушать, как скулит мать.
Они не благодарили душу зверя.
Они даже не понимали, что отняли жизнь.
Для них это был спорт. Для Вероники — объявление войны.
Её правосудие было изобретательно.
Троих таких «спортсменов», которые гнали по насту молодую лосиху, она настигла на опушке.
Их вездеход бессильно заглох, как будто железо само решило резко умереть.
Мужики, ещё минуту назад хваставшиеся калибрами, вдруг услышали, как их собственные кости начинают хрустеть, ломаться, крошиться и сжиматься.
Крики сменились писком, меховая одежда прилипла к стремительно покрывающейся шерстью коже.
Через мгновение на снегу метались три толстые, испуганные мыши.
Ведьма поймала одну и поднесла к лицу, глядя в чёрные бусинки глаз, полных животного ужаса.
— Лисица сегодня очень голодная, — мягко прошептала она. — И песцы тоже. Теперь вы их трофеи.
И бросила мышь в чащу.
Лес знал, что делать дальше.
Двух браконьеров, срубивших вековые кедры просто потому, что они были красивы и хороши для постройки дома, она уничтожила иначе.
Их крики застряли в глотках, превратившись в стон ветра в ветвях.
Кожа потемнела, потрескалась корой, пальцы вцепились в землю, превращаясь в корни.
Они стали двумя тонкими, кривыми сосенками на поляне.
Через год их же бывшие товарищи, валя лес на дрова, бездумно пустили под пилу.
Ведьма, проходя мимо, уловила в скрипе распиливаемой древесины знакомый человеческий стон.
Справедливость, подумала она, иногда имеет вкус смолы и звук бензопилы.
Но своих любимых произведений она не оставляла лесу.
Иногда она выбирала самого наглого, того, чьи глаза светились особой, тупой жестокостью.
Его превращение было медленным.
Плоть деревенела, кровь становилась смолой, а сознание она замуровывала в безмолвный ужас.
Она возвращалась в свою избушку, неся под мышкой аккуратный, тяжёлый деревянный чурбан.
Её дом был мастерской.
На полках стояли книги, а рядом ряды фигурок.
Лисица, застывшая в прыжке.
Волк с оскалённой пастью.
Череп лося с причудливой резьбой.
И человеческие черепа, десятки, сотни, каждый со своей историей, вырезанные с анатомической точностью.
Она садилась у камина, брала в руки острый нож с рукоятью из оленьего рога и начинала резать.
Лезвие входило в дерево, снимая стружку за стружкой.
И тогда чурбан начинал кричать.
Тихо, но пронзительно, впивался прямо в её сознание.
Это был не физический звук, а чистая боль, ужас и осознание, вопль души, навеки заточенной в материале её же преступления.
Вероника улыбалась, в е глазах отражались танцующие языки пламени.
Котик, её помощник и верный товарищ, сладко засыпал под эти ментальные звуки.
— Чувствуешь? — шептала она, обращаясь к фигурке. — Вот так же он чувствовал твою пулю. Вот так же дерево чувствовало твой топор и пилу. Это не месть. Это урок тебе на всю вечность.
Она вырезала до тех пор, пока крик не затихал, превращаясь в едва слышный шёпот.
Готовую фигурку она ставила на полку, рядом с другими.
Иногда проводила по гладкому дереву пальцами.
— Спите, — говорила она фигуркам. — Ваша глупость теперь служит вечности. И помните: лес всё-всё видит. А его ведьма никогда не забывает и не прощает ошибок.
Снаружи завывал ветер, и в его голосе слышались тысячи звуков: рычание, скрип веток, далёкий вой.
Это был живой лес, её лес.
И пока в нём жила ведьма Вероника, всякая жестокость находила своего мастера в её лице.
«Подарок с Земли»
Злые инопланетяне были настоящими занудами.
Они даже преступление планировали по графику: «Галактический Новый год, 00:00 по вселенскому, нужно похитить землянку для изучения».
И выбрали Катю, которая как раз в тот момент пыталась загадать желание, чтобы она встретила своего... единственного.
Прерывать земную девушку во время ритуала с шампанским под бой курантов, весьма опасно, она может и разозлиться...
— Ух, какой запах! — фыркнул один из похитителей, сиреневый, с тремя глазами, когда Катя, выпив бокал шампанского, внезапно оказалась не дома, а в телепортационной ловушке. — Что это за запах, землянка?
— Это духи, болван! Где я?
— Где? Где? Ты теперь тут.
Её доставили на пиратский корабль.
Интерьер напоминал общежитие для неопрятных подростков: повсюду валялись обёртки от космического фастфуда, а в углу скулил какой-то шестилапый питомец, похожий на помесь тапка и депрессии.
— Мы будем изучать твои примитивные реакции, — важно объявил капитан, существо, напоминающее говорящую цветную капусту.
— Отлично, — сказала Катя, осматриваясь. — Моя первая примитивная реакция... вам всем нужна уборщица! Или крематорий! А ещё лучше бомба, чтобы всех вас, идиотов, взорвать!
Пока «цветная капуста» читал лекцию о доминировании сириусианской расы, Катя, прикидываясь испуганной, незаметно стащила с пояса одного охранника штуковину, похожую на фен и заорала:
— Стоять и не двигаться, болваны!
Она скрутила этих идиотов, связала клейкой лентой, потом прошмыгнув к пульту, который отчаянно мигал, как ёлочная гирлянда, она набрала первое, что пришло в голову: «SOS! Меня похитили уроды, которые пахнут, как вонючие носки! Помогите! СПАСИТЕ! А-а-а-а!»
Сигнал, пройдя через полгалактики, попал прямиком на коммуникатор коммодора Зейна Тарра.
Сильного, мужественного и настолько одинокого, что его личная жизнь напоминала вакуум космоса.
Одним словом, идеальная пустота.
Он зачитал донесение, и его бровь поползла вверх.
— Пахнут, как… вонючие носки? — повторил он.
Голос, привыкший отдавать приказы, дрогнул от чего-то, похожего на смех.
— Землянка. С закрытой планеты для других рас. С чувством юмора. Очень интересно.
Он приказал включить скорость света, и корабль коммодора оказался в нужном месте за считанные минуты.
Захват пиратского корабля был молниеносным.
Пираты, связанные, сдались без боя.
Зейн в блестящем чёрном мундире, с лицом истинного военного, ступил на вражеский мостик.
И тут… его мир перевернулся.
Она стояла там, облокотившись на пульт, с оружием в руке.
В потрёпанном новогоднем платье, но со взглядом победительницы.
И пахла… чем-то тёплым, сладким, безумно живым.
И этот запах ударил ему в ноздри, прошёл ниже, пробудив в его идеально дисциплинированном теле дикий, первобытный рёв инстинктов, дремавших всю его жизнь.
— Вот это да, не может быть, — тихо выдохнул коммодор, забыв все уставы. — Это же она.
И Катя… Катя, она тоже просто взяла и обомлела, увидев этого мужчину.
— Ты… — прошептала она, роняя оружие. — Я тебя знаю. Ты… снился мне. Много раз снился...
Она не договорила.
Потому что её сны, яркие и страстные, были про него.
Про эти стальные глаза, про эту челюсть и эти широкие плечи, которые теперь были в одном метре от неё.
— Землянка, — голос Зейна был низким, как гул двигателей его флагмана. — Вы послали сигнал о помощи. Я здесь.
— Ошибка вышла, — сорвалось у Кати, пока её глаза жадно его исследовали. — Сигнал SOS… аннулируется. Вместо него другой теперь сигнал: Я тебя нашла. И не отпущу.... никогда.
Окружающие офицеры замерли.
На мостике повисла тишина, нарушаемая лишь писком бортовых систем и тяжёлым дыханием их коммодора.
А он сделал шаг. Ещё один.
И, не в силах больше сопротивляться гравитации, которая оказалась сильнее любой чёрной дыры, схватил её за плечи и притянул к себе.
Поцелуй был долгим и прекрасным.
Когда они оторвались друг от друга, дыхание было сбито, а губы слегка опухшие.
— Ты, о прекрасная, ты — моя женщина, моя пара, — хрипло сказал Зейн, прижимая её лоб к своей груди, где бешено стучало сердце. — Ты моя единственная.
— Пара? — фыркнула Катя, обнимая его, не в силах отпустить. — Как пара носков? Только космических. И ты тоже… мой единственный.
Новый год они встретили уже на его флагмане.
Вместо ёлки были голограммы далёких туманностей, вместо шампанского какой-то синий энергетический напиток, от которого искрились зубы.
Но это было неважно.
— Значит, ты остаёшься? — спросил он позже, в его каюте.
— Ну, очевидно же, — сказала она, развязывая ремни его мундира с решимостью первооткрывателя. — Кто же ещё научит эту вашу флотилию нормально праздновать Новый год? И, между прочим…
Она притянула его за воротник к себе.
— Моё новогоднее желание сбылось. Прямо с перевыполнением плана.
Это было самое невероятное новогоднее чудо во всей галактике.
Одинокий коммодор обрёл не просто женщину.
Он обрёл свою бурю, дерзость, свою пару боевых носков.
А земная девушка, которую похитили самые неряшливые пираты вселенной, нашла то, о чём даже не мечтала: свою судьбу.
В мундире, с холодными глазами и сердцем, которое загорелось только для неё.
И в ту ночь, под свет далёких звёзд, они зажигали свои собственные.
«Операция Одинокий волк и потерянная Снегурка»
Работа была проста, как три копейки: заскочить на подработку в закрытый клуб «Арктика», отработать пять минут в роли живой открытки «Снегурки» для молодожёнов, получить деньги и смыться до боя курантов.
Но судьба, видимо, перебрала шампанского и спутала все карты.
Вот я, Карина, в костюме Снегурочки, который шили явно с расчётом на эстетику, а не на теплоизоляцию, стою в дверях не «Арктики», а какого-то полутёмного бара «Логово».
И здесь в этом баре не толпа гостей, а один-единственный мужчина.
Сидит, уставившись в стакан виски, с выражением лица, которое ясно говорило: «Весь мир говно, и особенно я в нём».
Мой внутренний хомячок в колесе паники замер.
Но я тут же подумала: такси уехало, я уже опоздала, а тут мужчина... один.
И я, набрав воздуха, ворвалась в тишину с фирменным поздравительным завыванием:
— Поздравляю с Новой Жизнью! С Наступаю-а-ющи-и-им Новым годом! Я без Деда Мороза, потому что Дед Мороз уже тут... — тут я запнулась.
Мужчина медленно поднял на меня взгляд. О, это был взгляд-сканер, очень недовольный и убийственный.
Он прошёлся от моих искрящихся стразами сапожек на шпильках, замедлился на участке голых бёдер под короткой-прекороткой шубкой, задержался на моём пышном декольте и внимательно изучил мои формы, а потом упёрся в моё растерянное лицо.
В его глазах что-то вспыхнуло, что-то дикое, голодное и… заинтересованное.
— Я здесь один. И я не Дед Мороз, — произнёс он хрипло. Голос был низким, бархатным, как вкус дорогого шоколада. — Праздную свой день рождения. Вы, видимо, ошиблись адресом.
Судя по дорогому костюму, часам на запястье и атмосфере «я купил этот бар, чтобы вы все отстали», ошиблась не я. Ошиблась судьба... в мою пользу.
Мозг, воспитанный на ромкомах, выдал мгновенный анализ: мужчина. Один. Явно богат. Красив (ох, как красив, с этими щетинистыми скулами и губами, по которым хочется провести пальцем).
В глубочайшей экзистенциальной тоске.
Прямая наводка для новогоднего чуда!
Я отбросила сомнения вместе с букетом искусственных еловых веток.
— Ну, очевидно, я всё-таки по адресу! — заявила я, бодро подбоченясь. — Сказала же, Дед Мороз уже тут… А где, кстати, торт? Где веселье? Нельзя же так в день рождения!
Он смотрел на меня, как на внезапно материализовавшуюся галлюцинацию.
Потом уголок его рта дрогнул.
— Торт… в холодильнике. Веселье, — он махнул рукой на пустые стулья, - сбежало. А Дед Мороз… — его взгляд снова медленно проплыл по мне, — похоже, прислал шикарный подарок, в упаковке, от которой слюнки текут.
От этого взгляда у меня по спине побежали уже не мурашки, а целые муравьиные батальоны.
Но я не отступала.
— Подарки нужно распаковывать! — парировала я, подходя к барной стойке. — И торт тоже. А то, что это за день рождения такой унылый? Давай исправлять! И как тебя зовут, одинокий волк?
— Мирон.
То, что началось после, было похоже на сумасшедшую гонку на тарантасах.
Мы вытащили торт «Наполеон» и он, вместо того чтобы резать, запустил палец в крем и провел полоску мне по носу.
— Первая новогодняя битва! — засмеялась я, отвечая ему тем же, оставив кремовую дорожку на его идеальной щетине.
— Ты объявила войну, Снегурочка, — прохрипел он, и в его глазах вспыхнул огонь, которого не было минуту назад. — Готовься к капитуляции.
Мы ели торт пальцами, смеялись, как сумасшедшие, а потом танцевали под тихую джазовую музыку, которую бармен включил за стойкой.
Его руки на моей талии были тверды и уверенны, а моё тело в этом дурацком костюме внезапно стало не карнавальной шуткой, а оружием соблазна.
— Знаешь, — прошептал он, его губы в сантиметре от моего уха, от чего всё внутри затрепетало, — я заказал одиночество. А доставили тебя. Ситуация явно с браком.
— Жаловаться будешь? Напишешь в книге отзывов, что всё так плохо? — прошептала я в ответ, чувствуя, как его тело напряглось.
— Нет. Буду требовать повторения этой доставки. Ежедневно.
Поцелуй случился неожиданно.
Мы спорили, чей кремовый мазок на щеке смешнее, и он вдруг притянул меня к себе.
Это был не нежный новогодний поцелуй, а полный страсти.
Сладкий от крема, терпкий от виски, бесконечно глубокий.
Он смыл остатки одиночества, стеснения, глупости этой ситуации.
Мир сузился до вкуса его губ, до запаха его кожи с нотками цитруса и грусти, до тепла его больших рук на моей спине.
— Ко-костюм… — попыталась я выдохнуть, когда его пальцы не нашли молнию на спине и он решил его просто порвать. — Его… сдать надо…
— Я куплю его, — просто сказал Мирон, и шёпот его разнесся по тихому бару. — А сейчас я выкупаю тебя. Но не на одну ночь. На всю жизнь.
Бармена он резко отправил домой.
Потом уже Мирон посадил меня на барную стойку.
Хрустальные бокалы зазвенели в такт нашему дыханию.
Его губы спустились с моих губ на шею, к ключицам, туда, где ажурный край корсета обнимал грудь.
— Ты моё новогоднее чудо, — прошептал он, сбрасывая с моего плеча узкую бретельку. — И я не собираюсь тебя отпускать.
— А что будет утром? — спросила я, запрокидывая голову, когда его рот нашёл мою грудь.
— Утром, — пообещал он, срывая с меня последние остатки карнавального костюма, — мы закажем кофе. А потом я выясню, где ты живёшь. — Он бросил блестящую ткань на пол. — А потом я перевезу тебя к себе.
Это была самая безумная, самая смешная и самая страстная новогодняя ночь в моей жизни.
Одинокий волк, купивший себе бар для страданий, обрёл не просто любовь.
Он обрёл свою Снежную Королеву, которая принесла с собой не холод, а извергающийся вулкан страсти, смеха и надежды.
А я, заблудившаяся Снегурочка, нашла свою судьбу, запакованную в дорогой костюм, с грустными глазами и умением целовать так, что ноги подкашиваются.
И знаете что?
Когда начали бить куранты, мы не успели загадать желание.
Мы были слишком заняты тем, чтобы исполнять желания друг друга.
Без всякой магии. Только мы, барная стойка и понимание, что лучшие подарки те, что приходят не по адресу.
«Новогоднее дежурство»
Холодным тридцатым декабря капитан спасательной службы Андрей, ведя за руку семилетнюю дочь Алину, заскочил в круглосуточную аптеку.
Нужен был детский жаропонижающий препарат, термометр и немного удачи.
Дежурство с утра первого числа висело над ним, как дамоклов меч, а планы на тихий праздник с дочкой таяли, как снег по весне.
Аптекарь, пожилая женщина с усталыми глазами, покачала головой:
— Всё разобрали... Только что последнюю упаковку забрали.
Андрей сжал ладонь горячей дочкиной ладошки и почувствовал, как его собственная температура от бессилия поднимается.
В этот момент из-за угла стеллажа появилась ОНА.
В белой шубе из альпаки, в белой шапке и с нужной ему коробкой в руках. У неё были усталые, но необыкновенно тёплые глаза цвета декабрьского неба перед рассветом.
— Извините, — голос у неё был тихий и заботливый. — Я услышала, вам нужен этот препарат. Возьмите, пожалуйста. Это я последний забрала.
Она протянула коробку Андрею.
Тот замер, привыкнув в работе к чётким инструкциям, но не к внезапной доброте от незнакомых красивых женщин.
— Я не могу… Вам же тоже, наверное, ребёнку нужно?
— Нет, — она чуть улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучистые морщинки. — Я дежурный врач из соседней поликлиники и решила запастись, но ваш случай, кажется, срочнее. Меня зовут Катя. У ребёнка температура?
Алина, прижавшись к отцу, кивнула, глядя на незнакомку с детским, безошибочным доверием.
Так, стоя у витрины с витаминами, среди запахов валерианы и пластика, они и познакомились.
Разговор длился пять минут.
Катерина, педиатр по профессии и добрый ангел по натуре, не только отдала жаропонижающее, но и тихим, уверенным голосом дала пару советов, как легче перенести ночь с температурой.
Андрей слушал, ловя каждое слово, и думал, что не слышал ничего мудрее и нужнее за последние годы.
Они разошлись, поблагодарив друг друга.
Но Вселенная, кажется, решила, что эта встреча лишь черновой набросок.
31 декабря. 22:45. Дежурная часть.
Андрей, отпустивший Алину к соседской бабушке, готовился к длинной ночи. Поступил звонок: «Скорая к ребёнку не может подъехать. Снегопад засыпал все дороги, сугробы слишком большие, нужна помощь для переноски».
Адрес был знаком, та самая поликлиника в старом районе.
Он приехал первым.
На крыльце, под одинокой лампой, в белом халате, стояла она. Катя. Закутанная в шаль, она держала на руках завёрнутого в одеяло малыша из соседнего дома, ждала эвакуации.
Рядом стояла ещё одна женщина, это была мать малыша, она всё время с кем-то говорила по телефону.
— Капитан Андрей, — представился он, и сердце странно дрогнуло в груди, будто от давно забытого чувства.
— Врач Катерина, — кивнула она, и в её взгляде мелькнуло то же удивление, смешанное с тихой радостью.
Вместе они аккуратно перенесли ребёнка в машину спасателей, чтобы те отвезли мать и дитя в больницу.
Работа была слаженной, молчаливой, будто они годами действовали в одной связке.
23:55. Задачи были выполнены, ребёнок в безопасности.
Они стояли в тишине пустой диспетчерской, за окном которой уже начинали рассыпаться первые, редкие хлопья праздничного салюта.
— Вы… где Новый год встречаете? — спросил Андрей, ненавидя себя за эту банальность, но не в силах молчать.
— Здесь, — просто сказала Катя, взглянув на часы. — Дежурство до утра. Буду чай пить.
В её голосе не было жалости к себе, в голосе слышалась тихая, привычная усталость одинокого солдата на посту.
И тогда Андрей сделал то, на что не решался годами.
Он поверил в возникшее тёплое, щемящее чувство, которое разрослось в груди с той встречи в аптеке, и он решил пойти навстречу этому чувству.
— У меня есть термос с горячим чаем, бутерброды и… одна одинокая дочь у соседской бабушки. Может, встретим Новый год вместе? Как коллеги по несчастью?
Катя посмотрела на него.
В её глазах, таких усталых и таких живых, что-то дрогнуло, растаяло, как иней на стекле от дыхания.
— У меня есть домашние булочки, — сказала она. — Будто для такого случая и пекла.
00:15. Они сидели на скамье в полутёмном холле, делили чай из одного термоса и смотрели в большое окно.
За ним плыл снег, и иногда небо окрашивалось в зелёный или багровый отблеск далёких фейерверков.
Они говорили. О работе, где каждый день сталкиваешься с чужой бедой и болью. О тишине, которая ждёт дома. О том, как странно, спасать других и совершенно не знать, как спасти себя от одиночества.
Андрей рассказал об Алине, о том, как боится не справиться.
Катя молча слушала, и в её молчании было больше понимания, чем в любых словах.
— Знаете, — тихо сказала она, когда часы показывали уже первый час нового года. — Сегодня утром я загадала желание. Просто… чтобы не было так одиноко в эту ночь. Кажется, оно сбылось...
Андрей взял её руку, крепко и уверенно. Он чувствовал себя как человек, который сам только что был спасён, от холода собственного привычного существования.
— Моё дежурство заканчивается в восемь утра, — сказал он, глядя ей в глаза. — В десять я забираю Алину. В одиннадцать мы будем печь блинчики. Если вы… если ты не против присоединиться к нашей маленькой, немного растрёпанной команде… Мы будем рады.
Катя не ответила.
Она просто положила свою голову ему на плечо, туда, где нашивка «МЧС России» слегка потёрлась от времени и службы.
За окном кружился снег, стирая границы между вчера и сегодня, между одиночеством и надеждой.
Они сидели так, два одиноких дежурных сердца, нашедшие друг друга в самую волшебную ночь года.
И это было самое тихое и самое настоящее чудо.
«Не быть мне балериной...»
Анастасия родилась с абсолютной уверенностью в двух вещах. Во-первых, что круассан с миндалём - это вершина кулинарного искусства. Во-вторых, что она станет величайшей примой-балериной со времён Анны Павловой, чьим портретом была завешана вся её комната.
Её путь к славе начался в пять лет, когда мама, устав от дочкиных пируэтов по всему дому и разбитого хрусталя, отвела её в балетную студию.
Настя была создана для балета: врождённая гибкость, точёные ножки и апломб, которому позавидовал бы сам маршал Жуков.
Она порхала по залу, воображая себя то Жизелью, то Одеттой, то лебедем, умирающим с таким драматизмом, что преподавательница, Клавдия Степановна, нет-нет да и смахивала слезу.
Годы шли.
Настя окончила училище с красным дипломом и сотней балеток, стёртыми до дыр.
Её приняли в труппу Театра Оперы и Балета, да-да, того самого, с бархатными креслами и люстрой размером с небольшой астероид.
Вот оно, начало легенды!
И тут началось самое интересное.
Оказалось, что для того чтобы стать примой, одной только грации и таланта недостаточно.
Нужна была ещё и некоторая… оторванность от реальности.
А Настя была до обидного практичной.
Например, когда прима Инга лепетала режиссёру, что её Одиллия не может танцевать в этом свете, потому что «лазурный оттенок софита убивает в ней демоническую страсть», Настя думала: «А может, просто лампочку заменить? У меня дома такая же, очень приятный тёплый свет даёт».
Когда кордебалет жаловался, что в гримёрке дует, потому что «потоки холодного воздуха нарушают сакральную связь с Терпсихорой», Настя шла к завхозу дяде Валере с шоколадкой и через час окно было герметично заделано. Дядя Валера Терпсихору не знал, но шоколад уважал.
Однажды, перед премьерой «Щелкунчика», у солиста, исполнявшего роль Принца, случился приступ экзистенциального ужаса.
Он заперся в гримёрке и кричал, что его персонаж недостаточно прописан.
Вся труппа заламывала руки.
Режиссёр пил валерьянку.
Директор театра, Иван Аристархович, седой мужчина с лицом римского сенатора, уже готов был объявить об отмене спектакля.
Настя, которая должна была танцевать скромную партию куклы, вздохнула, постучала в дверь и спокойно сказала:
— Игорь, выйди, пожалуйста. Подумай вот о чём: твой персонаж не просто принц. Он самый настоящий символ победы добра над мышиным тоталитаризмом. Твои прыжки, они не просто прыжки, это метафора социального лифта для заколдованной аристократии. Выходи, ты нужен народу.
Через минуту дверь открылась.
Игорь, с просветлённым лицом, вышел и оттанцевал так, будто за кулисами его ждал лично Станиславский с букетом роз.
Иван Аристархович посмотрел на Настю с нескрываемым изумлением.
С тех пор её балетная карьера пошла по странной траектории. Да, она танцевала. Танцевала прекрасно. Но всё чаще её можно было застать не у станка, а за решением насущных проблем.
То она договаривалась с поставщиками пуантов о скидке, объясняя им на пальцах теорию оптовых закупок.
То составляла график репетиций так, чтобы у всех оставалось время на обед, потому что «голодный танцор - злой танцор».
То мирила двух враждующих теноров, пообещав каждому, что именно его голос заставляет люстру вибрировать с «особой, чарующей частотой».
Она так и не стала примой.
Это место заняла хрупкая и неземная Элеонора, которая умела падать в обморок от слишком громких аплодисментов.
Настя смотрела на неё из-за кулис, жевала свой любимый миндальный круассан и думала: «Бедняжка, ей бы витаминчик Д попить».
Шли годы.
Иван Аристархович, уходя на пенсию, собрал совет директоров.
— Господа, — сказал он. — Нам нужен новый директор. Человек с видением, стальным характером и душой. Человек, который понимает, что театр — это не только искусство, но и сложный механизм. А ещё, — он хитро улыбнулся, — человек, который может вытащить из гримёрки солиста с кризисом. У меня есть только одна кандидатура.
В свой первый рабочий день в директорском кресле Анастасия пришла в театр пораньше.
Огромный кабинет с дубовым столом и портретами великих деятелей искусства встретил её торжественной тишиной.
Она подошла к окну, из которого была видна вся театральная площадь.
Она не стала примой, о которой пишут в глянцевых журналах.
Её фотография не висела в комнате у мечтательных девочек.
Но зато теперь у всего огромного, шумного, капризного и гениального театра был человек, который точно знал, какой оттенок лазурного не убивает демоническую страсть и где достать самые лучшие миндальные круассаны для поднятия боевого духа, и многое другое.
Настя улыбнулась своему отражению в стекле.
Где-то в глубине души маленькая девочка в балетной пачке всё ещё делала пируэт.
Но теперь она делала его вокруг целого мира, который назывался Театр.
И это, пожалуй, было даже интереснее.
«В сердце тайги»
Тайга дышала зимним холодом.
Воздух был острым, как лезвие, и густой снег глушил все звуки, кроме скрипа сосен под тяжестью шапок и далёкого воя ветра.
В этой белой пустыне, в избушке, притулившейся меж вековых кедров, жил Артём.
Он был частью этой тишины и этого белого мрака.
Его глаза, цвета замёрзшего озера, давно утратили блеск.
В них осталась только глубина и боль, закованная в лёд.
Его единственным спутником был Азарт, огромный, лохматый зверь с умными янтарными глазами и серой шерстью, сливающейся с сумеречным лесом.
Азарт был его тенью, стражем, верным другом.
В тот день Артём рубил дрова за избой.
Азарт вдруг насторожился, глухо заурчал, уши прижал.
Артём остановился, прислушался.
Сквозь привычный шум леса пробивался другой звук, сдавленные всхлипы, треск сучьев, беспомощное шарканье по снегу.
Не зверь это был, а человек.
Он двинулся на звук, Азарт шёл рядом, настороженный.
Сквозь заснеженные ели он увидел её, молодую женщину.
Явно городская, тонкая, как тростинка, в ярко-красной зимней куртке, которая кричала о чужеродности в этом царстве белого и серого.
Лицо бледное, заплаканное, глаза огромные от страха и растерянности.
Она споткнулась о корягу и упала в сугроб, отчаянно пытаясь встать.
—Заблудилась? — голос Артёма был низким, хрипловатым, как скрип старого дерева. Он не использовал его часто.
Она вздрогнула, резко подняла голову.
Увидев его, высокого, угрюмого, в потёртой овчине, с топором в руке и огромной собакой у ног, она вскрикнула, отползая назад.
—Не бойся, — добавил он, отводя топор за спину. — Азарт не тронет.
Азарт сел, наблюдая. Его хвост слегка шевельнулся, но оскала не было.
—Я... я не туда пошла, — выдохнула она, дрожа. — Приехала на базу отдыха... Хотела прогуляться... ушла, видимо, далеко от гостевого домика... А потом метель началась, тропинки замело... Шла куда-то и... всё... — её голос сорвался.
Артём молча кивнул.
Подошёл, протянул руку.
Она колебалась секунду, потом вцепилась в его рукавицу с силой отчаяния.
Он легко поднял её. Она была лёгкой, почти невесомой.
Её пальцы дрожали даже сквозь толстую ткань.
—Софья, — прошептала она, глядя ему в глаза.
В его взгляде не было угрозы, только привычная тяжесть и какое-то странное, почти невидимое смягчение.
—Артём. Идём.
Он повел её к избе. Азарт шёл следом, обнюхивая воздух вокруг Софьи.
Избушка из тёмных бревен казалась продолжением леса.
Но внутри был уют, согретый годами одиночества.
Тепло от огромной каменной печи обволакивало. Пахло смолой, сушёными травами, хлебом и дымком. На полу лежали шкуры и циновки.
На столе она увидела посуду из грубой керамики.
На полках стояли книги, их корешки были потрёпаны временем.
Огонь в печи потрескивал, отбрасывая живые тени на стены.
Артём молча снял свою овчину, повесил сушиться.
Помог Софье снять промокшую куртку.
Её тонкий свитер подчёркивал хрупкость.
—Садись, — указал он на лавку у печи. — Грейся. Чай сейчас будет.
Он возился у печи, заваривая чай в большом медном чайнике, крепкий, с травами и шишками.
Софья сидела, обхватив колени, впитывая тепло и странное спокойствие этого места.
Её страх утихал, сменяясь изумлением.
Она наблюдала за его движениями, уверенными, экономными.
За тем, как он бросил Азарту крупный кусок вяленого мяса, и тот улегся у её ног, положив тяжёлую голову на лапы, следя за ней уже без враждебности.
—Вы здесь... совсем один? — тихо спросила она, принимая от него дымящуюся кружку.
Пальцы их едва коснулись.
—С Азартом, — ответил он просто, сел напротив, на табурет. Его взгляд скользнул по её лицу, по влажным ресницам, по губам. — Хватит с меня людей.
Они пили чай.
Тишина висела между ними, но она не была неловкой. Она была наполнена треском дров, дыханием Азарта, биением двух сердец, замедлявших свой ритм в этом тёплом убежище.
Софья рассказала ему о городе, своей нелюбимой работе, от которой ужасно устала, о бессмысленной суете, которая заставила её бежать сюда, в тайгу за глотком тишины.
Артём слушал молча.
Но слушал так внимательно, как будто каждое её слово было важным.
Его мрачность не исчезла, но в ней появились трещинки, сквозь которые пробивался скупой свет.
Когда стемнело окончательно, и окна превратились в чёрные зеркала, отражающие только огонь в печи и их фигуры, Артём встал.
—Там спальня, иди и ложись на кровать. Спи. А я буду тут, на диване.
Он проводил её в другую комнату, указал на широкую кровать в углу, застеленную оленьими шкурами и плотным стёганым одеялом.
Софья хотела отказаться, но ноги не слушались, а глаза слипались от тепла и усталости.
Она легла.
Шкуры были мягкими, одеяло невероятно тяжёлым и тёплым.
Артём выключил лампу, сам лёг на диване.
Софья лежала и смотрела в потолок.
Страх ушел. Она слышала ровное дыхание Артёма из соседней комнаты.
Чувствовала его присутствие. И ей было спокойно. В этом мрачном человеке, в этой глухой тайге, она вдруг ощутила невероятный уют и… безопасность.
Наступило утро.
Солнце, ослепительно белое, пробивалось сквозь иней на окнах.
Артём уже топил печь.
На столе дымилась каша.
—Тропу расчистит снегоход из посёлка, — сказал он, не глядя на неё, делая бутерброды с маслом и сыром. — К обеду здесь будут люди. Я им сообщил о тебе.
Софья кивнула и подошла к окну. Лес лежал в ослепительном, девственном снегу.
Красота была первозданной, пугающей и манящей.
—Артём… — она взглянула на него.
Он поднял на неё взгляд.
—Спасибо. За всё.
Он молча кивнул.
Потом подошёл к ней, остановившись совсем близко.
Она почувствовала его тепло, запах дыма и леса.
Азарт встал рядом, его хвост медленно повилял.
Артём медленно поднял руку, коснулся тыльной стороной пальцев её щеки.
Прикосновение было грубым, но бесконечно нежным. Как будто он боялся разбить хрупкую вещь.
—Больше не ходи в лес одна, — прошептал он хрипло. — Тайга… она не прощает ошибок.
Софья замерла.
Его прикосновение обожгло.
В глазах его читалось что-то дикое и бесконечно одинокое, но теперь в этой пустоте появился проблеск? Вопрос? Надежда? Страсть, так долго спавшую под снегом?
Она не отвела взгляда.
Вместо этого, её рука сама поднялась и легла поверх его.
Ладонь к ладони. Грубая кожа, его шрамы и её нежная рука. Но тепло между ними вспыхнуло мгновенно, ярче огня в печи.
—Я не боюсь, — сказала она тихо, но твердо. — Теперь не боюсь.
Он наклонился к ней. Его дыхание смешалось с её.
Их губы встретились в медленном соединении.
Годы одиночества растаяли в этом поцелуе, как снег под весенним солнцем.
Азарт тихо заворчал, не вставая, одобряя.
Снаружи завыл мотор снегохода.
Мир звал её назад.
Но дверь избушки Артёма, открытая для холодного утра, была теперь открыта и для неё.
Для них.
В сердце тайги началась их страстная и настоящая история.
Как сама жизнь, которая, вопреки всему, всегда находит путь к теплу.
«Пусть сердце бьётся»
Что такое сердце?
Вы знаете о сердце так же много, как и я? Сомневаюсь.
Сердце – важный орган, который обеспечивает циркуляцию крови в организме человека. Да, это стандартное определение главного органа.
Повторюсь, я всё знаю о сердце. Могу лучше любого профессора и доктора рассказать о сердечной мышце.
Нет, я не училась на медика. Просто…
Просто с детства у меня порок сердца. Самый сложный, самый коварный и единственное моё спасение – пересадка.
Чудом я дожила до двадцати двух лет в ожидании «своего» сердца.
И нет, никакие другие операции мне не помогут, они просто невозможны, а продолжительность жизни без пересадки в моём случае равняется один день – один год. Каждый новый день может стать моим последним. И ещё сложность в том, что мне не подойдёт любое сердце.
Родители давно смотрят на меня, как на живой труп.
И если честно, это ужасно бесит!
Я не боюсь смерти. Не боюсь её дыхания. Я давно привыкла, что она дышит мне в затылок, холодит лопатки своим присутствием, и ежедневно во взгляде мамы и отца я вижу memento mori.
Меня беспокоит только боль, которая не даёт вздохнуть полной грудью, этот проклятый порок не даёт мне бегать наравне с ветром. Я не могу броситься в воду и нырять до огня в лёгких, плыть, как дельфин, резвиться в воде, как и остальные. Как нормальные.
Мне запрещены и многие продукты. Да что там говорить, я даже встречаться ни с кем не могу, потому как… Сами понимаете. Даже близкие, очень близкие отношения могут меня погубить.
Я была лишена всего того, что даровано обычным детям, подросткам. И уже даже будучи взрослой, продолжаю жить в ограничениях: школа, общение, путешествия, игры, объятия, спорт, сладости, институт, первая любовь, первый поцелуй… всё это недоступно.
Только в книгах, фильмах, своём воображении я могу прикоснуться к этой потрясающей настоящей жизни. Иллюзии и мечты стали моей жизнью.
Я стала заложником своей болезни. И придумала историю. Я представила себя пленницей злого колдуна. Будто я заточена в высокой башне, окружённой страшным рвом, наполненным ядовитой миазматичной водой, кишащей жуткими монстрами. И чтобы спасти меня претенденту нужно пройти множество испытаний.
Представляла, что однажды появится в моей жизни принц, который спасёт меня из жуткого замка бессердечного и жестокого колдуна. У моего похитителя было чёрное сердце, пропитанное тёмной магией и страшными деяниями. Но прекрасный принц уничтожит его, и чёрное сердце рассыплется прахом.
Я назвала свою историю «Заложницей чёрного сердца».
Тот день, который изменил мою жизнь, был таким же, как и все предыдущие. Именно в этот обычный, ничем непримечательный день случился звонок от моего лечащего врача. Он позвонил моей маме и сказал:
– Анна Сергеевна, срочно везите Веронику в больницу. Появилось донорское сердце. Все медицинские данные идеально совпадают с данными Вероники. Времени очень мало.
Навсегда запомню глаза родителей – коктейль из надежды и дикого просто раздирающего душу страха.
На этот случай у нас была собрана специальная сумка. Потому сборы заняли совсем немного времени. И вот, я в больнице.
Мне не сообщили, кто мой донор – женщина, мужчина, молодой, взрослый, случайно погибший, жертва преступления или что-то ещё.
Доктора начали готовить меня к операции – анализы, анализы и ещё анализы.
А потом… операция…
* * *
Что такое сердце?
Нет, это не просто мышца, толкающая по венам кровь. Сердце – это наша душа, эмоции, мечты, желания.
Мне повезло. Просто нереально повезло.
Моё новое сердце – сильное, мощное, его стук меня едва не оглушил.
Врачи сказали, что я быстро поправлюсь, пересадка прошла быстро и очень легко.
Я не могу передать словами, что ощутила при этих словах.
Наверное, облегчение? Нет, не вяжется.
Радость? Да, я была рада. Но тоже не то.
Знаете, я ощущала… удивление. Любопытство. Словно моё новое сердце не понимало, что у него теперь новый дом, новое тело, новая душа.
И я быстро шла на поправку. Врачи были довольны. Родители счастливы. А я всё ещё была удивлена.
Однажды ночью мне не спалось, я укуталась в больничное одеяло, обула смешные тапочки в виде единорогов и решила прогуляться по больничному коридору.
Старшая медсестра крепко спала, уткнувшись лбом в сложенные на столе руки.
Было тихо. Мягко светили лампы и вдруг, я увидела у окна молодого мужчину. Он сидел на подоконнике. Одна нога согнула в колене, другой он размахивал и смотрел на меня.
Улыбнулся и сказал:
– Привет! Почему не спишь?
Подошла к нему и тоже с улыбкой произнесла:
– Привет… Не спится что-то… Да и надоело спать и лежать…
Он тихо рассмеялся, и на щеках появились чудесные ямочки. А глаза мужчины светились добром и нежностью.
– Мне тоже не спится, – сказал он и убрал ногу с подоконника. – Присоединишься к ночным посиделкам?
Устроилась напротив и спросила:
– Ты давно здесь?
Он назвал дату, и я тут же произнесла:
– О! Я тоже прибыла в этот день. Можно узнать, что с тобой случилось?
Он кивнул, скривился и рассказал:
– Попал в аварию. Мой мотоцикл впервые меня подвёл. А может я сам себя подвёл. Не рассчитал, когда входил в резкий поворот… Сделали операцию на сердце. Правда, я так и не понял, что именно…
– Сочувствую, – прошептала я и накрыла ладонью его сильную, красивую руку. – А мне сделали пересадку. Теперь у меня новое сердце. Кстати, я Вероника.
– А я – Марк, – представился он и вдруг переплёл со мной пальцы. – Поздравляю тебя с новым сердцем. Расскажешь свою историю?
Пожала плечами и подумала, почему бы и нет?
Мы проговорили всю ночь.
Я ещё никогда ни с кем не была так близка духовно – будто нашла человека, который разделяет со мной мои же взгляды на жизнь, читал те же книги, что и я, любит ту же музыку… У нас оказалось так много общего, что я не хотела с ним расставаться ни на миг. И когда ночное небо начало окрашиваться в цвета сонного утра, проснулась медсестра и увидела нас.
– Вероника! Ты что здесь делаешь? – просипела она хоть и сонно, но строго. – А ну марш в палату!
На Марка она почему-то даже внимания не обратила.
Он обнял меня, крепко, сильно, но так бережно и тепло, что я на миг от удовольствия прикрыла глаза и хотела бы остановить этот миг, чтобы насладиться, запомнить… Он ласково шепнул мне на ухо:
– Возвращайся, Ника. Я тоже пойду, пока она сильнее не расшумелась.
– Предлагаю за завтраком выпить невкусный местный чай, – ответила тоже шёпотом.
Он озарил меня чудесной улыбкой, поцеловал в лоб и сказал:
– Договорились.
Окрылённая, наверное, впервые влюблённая, я вернулась в палату…
Потом, после всех процедур и анализов, я ждала Марка за завтраком. Но он не пришёл.
Тогда я нашла доктора и спросила:
– Подскажите, Марк Нилов, он уже выписан?
– Марк? Нилов? – удивился доктор и отчего-то сильно напрягся, нахмурился. – Почему вы спрашиваете? И откуда узнали имя?
Теперь я напряглась и проговорила:
– Спрашиваю, потому что ночью с ним познакомилась. Ему, как и мне не спалось. Вот на том подоконнике мы всю ночь проговорили…
Указала на наше с Марком место и замерла, застыла от следующих слов:
– Вероника… Марк Нилов… Он поступил в больницу в тот день, когда вам позвонили, пригласили на операцию… Он попал в аварию, разбился на мотоцикле и… Марк не выжил… Вероника, это Его сердце бьётся у вас в груди…
В тот миг на моём новом сильном, прекрасном сердце появился первый шрам…
Марк, молодой, красивый, сильный мужчина… Не только его сердце теперь во мне… Он обнял меня душой, вознёс к облакам – рукам это не под силу.
Что такое сердце?
Вы знаете о сердце так же много, как и я? Сомневаюсь…
ДРУГИЕ МОИ КНИГИ НАЙДЕТЕ НА САЙТЕ ЛИТНЕТ
Промокод НАОТПУСК дарит вам СКИДКУ - 30% на покупку моей Первой книги на сайте Литнет!
Копируй промокод НАОТПУСК