Честно говоря, когда слышишь слово «дедовщина», перед глазами сразу встают кадры из старых фильмов: перешитые галифе, сапоги гармошкой и молодые пацаны, которые драят эти сапоги зубным порошком. Но мало кто задумывается, что в таком виде — как система, как незыблемый закон казармы — это явление довольно молодое. Ветераны Великой Отечественной, когда их дети начали возвращаться из армии с рассказами про «духов» и «дедов», просто не понимали, о чем речь. Они-то служили в других условиях. А всё изменил один-единственный год — 1967-й, когда в армию хлынули те, кому там изначально не место, и когда сроки службы перекроили так, что старики озверели, а молодежь оказалась в заложниках.
Когда сроки решают всё: как один закон сломал армию
Представьте себе ситуацию. Солдат отслужил два с половиной года, у него за спиной тяготы и лишения, он уже мысленно дома, и тут приходит пополнение, которое будет служить всего два года. То есть этот зеленый салага через каких-то 24 месяца уже будет щеголять на гражданке, а тому, кто его встречает, еще полгода пахать. Справедливо? Вот и «старикам» так не казалось. Именно закон от 12 октября 1967 года «О всеобщей воинской обязанности», который сократил срок службы на флоте с четырех до трех лет, а в сухопутных войсках — с трех до двух, стал спусковым крючком. В частях образовалась гремучая смесь: те, кто пришел по старым правилам, и те, кто должен был отбывать новый, уменьшенный срок. Обиду и злость вымещали на молодняке, причем с таким остервенением, какого раньше не видели.
Но это было еще полбеды. Главная катастрофа случилась, когда военкомы поняли: призывать-то почти некого. Страна еще не оправилась от демографической ямы, оставленной войной, а армии требовалось около пяти миллионов человек. И тогда Политбюро ЦК КПСС приняло решение, которое сейчас назвали бы фатальным: разрешили призывать людей с судимостью. До 1967 года путь в армию для уголовников был заказан наглухо. Теперь же в казармы хлынули те, для кого тюремные «понятия» были родным домом. И они моментально смекнули, как натравить «стариков» на «салаг», как встроить блатные законы в армейский быт. Как писал позже в своих мемуарах генерал-полковник Дмитрий Волкогонов, армия стала заложницей собственной кадровой политики: офицеры, особенно политработники, просто не знали, что делать с людьми, для которых слово «устав» ничего не значило, а слово «понятие» значило всё.
Знаете, что самое страшное? Первый гром грянул еще в 1919 году, когда трое «стариков» из 30-й стрелковой дивизии насмерть забили новобранца Куприянова за то, что тот отказался выполнять их требования. Но тогда это было дикостью, единичным случаем, о котором долго судачили. А после 67-го это стало обыденностью. Уголовники научили «дедов», как правильно «прессовать» молодых, как делить касту на «обиженных» и «блатных», и понеслось.
Касты, «прописки» и сапоги «на конус»: как жила казарма
К середине семидесятых в любом учебке новобранцу уже не надо было объяснять, кто он такой. «Дух», «салабон», «черт» — называли по-разному, но суть одна: существо без прав. Первые полгода ты не человек. Ты моешь, чистишь, стираешь, таскаешь, молчишь и смотришь в рот тем, кто старше. Отдаешь посылки из дома, потому что «дед» может просто забрать сгущенку и тушенку, и попробуй пикни. Потом, через полгода, если повезет, становишься «слоном» или «черпаком». Но чтобы получить этот статус, надо пройти обряд «перебивания» — когда тебя всем скопом лупят, чтобы старое кончилось, а новое началось. Ремнем, табуретом, чем попало. Кто не выдержал — ломается, становится «петухом» — это уже навсегда, до самого дембеля.
Особой кастой шли «деды». Это те, кому до приказа осталось полгода. У них были свои приметы: перешитая по фигуре шинель, сапоги, обрезанные «на конус» — так, чтобы в голенище бутылка входила, и чуб из-под шапки. На зарядку они не ходили, полы не мыли, могли завалиться спать, когда вздумается. У них был настоящий кайф власти. Помню, один знакомый, служивший в стройбате под Свердловском, рассказывал: «Деды» могли среди ночи поднять «духов» и заставить маршировать по плацу, пока те от холода зубами не застучат. Просто так, для развлечения.
Стройбаты вообще были адовым местом. Туда набирали кого попало, в основном из национальных республик, где русский язык знали плохо. В иных частях до девяноста процентов солдат были родом из Средней Азии или с Кавказа. Русские пацаны оказывались в меньшинстве, да еще и без языка. Иерархия там строилась не по сроку службы, а по землячеству. Если ты узбек — ты свой, если русский — чужой. И всё это накладывалось на полное безделье. Боевой подготовки толком не было, строить что-то серьезное стройбаты начинали редко, в основном махали лопатами где-нибудь в чистом поле. Свободное время, скука, молодые пацаны без тормозов — вот и расцветали «забавы» вроде «электрического стула», когда к телу привязанного новобранца подключали провода, или «прыганья под столом», когда несколько здоровых лбов гоняли «духа» по казарме, как зайца.
Были случаи и совсем дикие. В железнодорожных войсках, в автобате, рядовой Киселев решил «прописать» земляка в «деды» — ударил в грудь, да так, что сердце остановилось. А во внутренних войсках история рядового Сакалаускаса прогремела на всю страну, хоть и не попала в газеты. Его изнасиловали сослуживцы, издевались несколько дней, а он взял автомат и положил восемь человек из своей роты. Это называли «армейскими самострелами», но на самом деле это была бойня от безысходности. Командиры знали, что такие вещи творятся, но предпочитали делать вид, что ничего не происходит.
Политорганы: формальная борьба и реальное бездействие
Самое смешное и страшное одновременно — это то, как с дедовщиной пытались бороться официально. Политорганы, замполиты, комсомольские собрания — вся эта махина работала на холостом ходу. Ну представьте: в казарме только что «деды» отлупили сапогами салагу за то, что тот не так постелил постель, а через час замполит читает лекцию о войсковом товариществе и братстве народов. Солдаты сидят с фингалами под глазами и делают умные лица. Абсурд?
На самом деле, многие офицеры прекрасно всё видели. Но включалась простая логика: проще договориться с тремя «дедами», которые держат роту в ежовых рукавицах, чем каждый день контролировать сотню злых и уставших пацанов. «Деды» сами наводили порядок, они были неформальными командирами. Офицер мог спросить с них за дисциплину, и они обеспечивали тишину и выполнение приказов. Цена была — человеческое достоинство новобранцев, но об этом тогда не очень думали.
Бывший начальник особого отдела Тульского гарнизона как-то обмолвился в интервью: в советское время с неуставными отношениями боролись жестко, но как-то... формально. Проводили беседы, писали отчеты, кого-то даже сажали, если доходило до трупа. Но систему не трогали. Потому что система работала. К тому же, когда в часть попадали бывшие зэки, они быстро становились авторитетами, и замполиты терялись: как воспитывать человека, который лагерную школу прошел? Коммунистическая мораль на таких не действовала, а других инструментов у политорганов не было.
В итоге к восьмидесятым годам дедовщина стала не просто явлением, а частью армейского фольклора. Про нее снимали фильмы («Будни уголовного розыска» касались темы косвенно), про нее ходили анекдоты, но вслух наверху предпочитали говорить, что это пережитки и единичные случаи. А в это время в казармах пацаны учились выживать: прятать деньги, спать в одежде, чтобы успеть вскочить по тревоге раньше других, и мечтать об одном — дожить до дембеля. Армия, которую называли школой жизни, на деле оказалась школой выживания, и этот урок усвоили миллионы советских парней. Многие из них, уже став отцами, до сих пор вздрагивают, когда слышат слово «подъем».
Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые статьи и ставьте нравится.
