(Это эксклюзивные главы, т.к книга еще не вышла и находится на стадии доработки)
То ль от горя, завывая,
В сердце пламя разгорится,
То ль от счастья, незабвенно,
Светом ночь вдруг озарится…
День святого Георгия. Июнь 1849 года.
Утро в столице выдалось на славу — медовое, пряное, с привкусом свежеиспеченного хлеба и дальних странствий. Солнце ещё не успело подняться высоко, но уже щедро золотило брусчатку на центральной площади, заставляя блестеть лужи после недавнего дождя. Пахло мокрой листвой, конским навозом и теми самыми лаужскими булочками, секрет которых госпожа Майрон хранила пуще зеницы ока.
Ровно в семь утра, как заведённый механизм из тех, что показывают на ярмарках, она распахнула ставни своей лавки. Её звонкий, привычный для каждого жителя квартала голос вплелся в утреннюю симфонию города:
— Свежий хлеб, только что из печи! Хрустящая корочка, мягкая душа!
— Лаужские булочки! — крикнула она кому-то из проходящих мимо приказчиков, подмигнув. — По тому самому секретному рецепту! Пальчики оближешь!
Ребятня — вездесущие Тео и Мик — носились по мостовой, пиная видавший виды мяч, пока их не окликнул дворник. Мужик, красный от натуги и, кажется, от вечной, глубоко запрятанной злости на весь белый свет, замахал метлой:
— А ну, нарушители! Разбойники! Весь мусор из баков раскидали! Я вам сейчас уши-то надеру! Ишь, моду взяли!
Мальчишки, хохоча, удрали в проулок, а дворник ещё долго ворчал, сгребая обрывки бумаги и прелую солому. Город жил своей неторопливой, уютной жизнью.
И в этот самый обычный, счастливый, наполненный солнцем и суетой праздничный день, в самое его сердце, словно осиный рой, ворвался грохот. Это был экипаж. Он не ехал — он летел, подскакивая на камнях, пугая лошадей и заставляя шарахаться прохожих. Кучер натянул вожжи, едва осаживая взмыленных лошадей прямо посередине площади. Из экипажа, не дожидаясь, пока ему откроют дверцу, выскочил пожилой мужчина в синем сюртуке, с бледным, как полотно, лицом.
Тишина упала на площадь мгновенно, как тяжёлый занавес в театре. Даже дворник замер с поднятой метлой.
— Люди! — голос мужчины сорвался на фальцет, но он взял себя в руки и прокричал, насколько хватило дыхания: — Двадцатого июня сего года, в шесть часов утра, отряд мятежников, именующих себя «дарующими свободу», объявил о намерении вторгнуться в столицу! Именем Государя Императора приказываю: всем жителям немедленно закрыться в домах! Не выходить из оных до особого распоряжения, коим будет объявлено об отмене опасности! Те, кто называют себя освободителями — разбойники и душегубы! Будьте бдительны и молитесь за Государя Императора!
Лица людей, только что расслабленные и счастливые, исказились гримасами шока и непонимания. Матери, которые торговали за пару яиц, прижали корзины к груди, словно это были щиты. Дети, игравшие в мяч, замерли изваяниями, мяч выпал из рук Тео и покатился под ноги испуганной лошади.
Госпожа Майрон, чей голос был слышен всегда и везде, стояла с открытым ртом, похожая на рыбу, выброшенную на берег. В руках она всё ещё сжимала ту самую лаужскую булочку, которая вдруг потеряла всякий вкус и смысл.
Экипаж умчался так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь клубы пыли и тяжёлый, вязкий гул голосов.
— Быть того не может! — выдохнул кто-то. — Это ж разбойники с большой дороги, откуда им в столицу?
— А может, провокация? — раздался тонкий, нервный женский голос. — Чтобы панику посеять?
— Какая там провокация! — рявкнул мясник, вытирая огромные руки о окровавленный фартук. — У меня жена на сносях, дети малые! Ежели эти супостаты ворвутся — куда бежать? Где прятаться?
И тут из толпы, из того самого угла, где обычно собирались мастеровые и подёнщики, раздался спокойный, чуть насмешливый голос:
— Супостаты, говоришь? — Все обернулись. Высокий худой парень в холщовой рубахе, с мозолистыми руками и цепким взглядом, прислонился плечом к фонарному столбу. — А я вот слышал другое. Слышал, что эти «супостаты» в позапрошлом месяце в Нижних Выселках барину, что девок порол, усадьбу спалили. И крестьянам землю отдали. Без выкупа. — Он усмехнулся, обводя взглядом притихших горожан. — А месяцем раньше, сказывают, обоз с хлебом в Заречье провели, когда тамошний градоначальник зерно придержал, цены взвинтил. И никого из простых не тронули, только стражу разоружили да по домам разогнали.
— Так то ж стража! — выкрикнул кто-то из толпы.
— Вот именно, — парень ткнул пальцем в воздух. — Стражу, имперских чиновников — да. А мужиков, баб, детишек — пальцем не тронули. У меня брат в тех краях живёт. Своими глазами видел: они только на мундиры охотятся, на барские усадьбы. Кто в форме — тому спуску нет. А кто в лаптях да с мозолями — тому хлеб и воля. — Он помолчал, давая словам осесть в головах слушателей. — Освободители, — повторил он, смакуя слово, словно пробуя его на вкус. — А вы — «разбойники, убийцы». Сами-то их видели? Или только с чужих слов повторяете?
В толпе повисла неловкая тишина. Мясник побагровел, сжал кулаки, но промолчал — парень был выше и явно не робкого десятка. Кто-то зашептался, засомневался. Пожилая женщина, та самая, что крестилась, теперь испуганно прижала внука к себе и забормотала молитву.
— А ежели они только на имперцев идут, — раздался чей-то робкий голос из толпы, — так нам-то чего бояться? Мы люди маленькие...
— Молчи, дура! — зашипела на него соседка. — Придут — тогда и разберёмся, маленькие мы или нет!
Среди общего замешательства нашёлся и тот, кого называют «активистом». Молодой человек в очках — его, кажется, звали Григорием — вышел вперёд и вскинул руку.
— Друзья! — голос его дрожал, но он старался говорить твёрдо. — Нельзя позволить страху парализовать нас! Если опасность реальна — мы должны организоваться! Мы должны защитить свои дома, своих жён и детей!
— От кого защищать-то? — хмыкнул парень у столба. — От тех, кто на барские усадьбы лезет? Так я, может, и сам бы на такое поглядел, — но его уже никто не слушал — толпа вновь загудела, разделившись на встревоженные кучки.
Кое-кто одобрительно закивал Григорию, послышались разговоры о вилах, топорах и баррикадах на узких улочках. Другие, напротив, косились на мастерового, и в глазах их читалось не только осуждение, но и робкое, ещё не оформленное в слова любопытство. А кое-кто уже тихонько отходил в сторону, делая вид, что вообще здесь не стоял и ничего не слышал.
И в этот миг, словно эхо его слов, издалека донеслась дробь. Барабаны били тревогу. Звук был резкий, сухой, режущий слух, он не просто разносился над крышами — он вползал под кожу, заставляя сердце биться чаще. Матери инстинктивно прижали детей к себе крепче, до боли в пальцах.
Но барабаны стихли так же внезапно, как и начались. В наступившей вакуумной тишине новый звук показался оглушительным — ритмичный стук копыт и тяжелый, металлический лязг колёс военного экипажа.
Карета остановилась точно там же, где минуту назад стоял вестник беды. Из неё вышел человек. Военный. Мундир сидел на нём безупречно, но под глазами залегли тени, а скулы заострились, выдавая крайнюю усталость. Он поднял руку, и этот жест был красноречивее любых криков. Толпа замерла, замерев в нервном ожидании.
— Довольно паники, — произнёс он, и голос его, негромкий, но удивительно ясный, перекрыл площадь. — Слушайте меня.
По толпе пробежал новый ропот, но совсем иного свойства.
— Гляньте-ка, это ж Первый паж! — выдохнул тот самый мясник, и глаза его округлились.
— Заступник императорского дома, — прошептала пожилая женщина, прижимая к себе внука, и перекрестилась.
— Мама, мама, а кто этот дядя в красивой одежде? — дёргала мать за юбку маленькая Олли с двумя смешными косичками.
— Тсс! — мать, бледная, как мел, зажала девочке рот ладонью. — Молчи, радость моя! Это капитан стражи!
Эти прозвища — Первый паж, Государев страж — прикипели к нему намертво. Титул давно утратил официальный смысл, но в народе его называли именно так, даже теперь, когда он был гораздо больше, чем просто паж. Личный советник. И, как сказал однажды сам император при полном сборе двора, его единственный друг.
— Думаю, представляться мне вам не нужно, — произнёс Теодор Ремарк, и в голосе его послышалась усталая усмешка. — Десять лет вы зовёте меня Государевым стражем. От рождения же я — Теодор Ремарк. — Он сделал паузу, давая тишине устояться. — Сегодня, когда жизнь императора в опасности, он отдал мне единственный приказ: защищать вас. Отряд под моим началом уже патрулирует улицы. Город под защитой.
Секундное оцепенение сменилось вздохом облегчения, который, казалось, колыхнул воздух на площади. А затем из толпы, оттуда, где стояли мастеровые, вырвался мощный, радостный крик:
— Слава Государю Императору!
И площадь взорвалась ликованием.
---
Гостевой двор «Братья Луи»
Здесь, в этой части города, царила совсем иная атмосфера. В полутемной комнате с бархатными, глухими стенами, куда не проникал ни единый солнечный луч, было душно и напряжённо. Собралось более чем с десяток человек. Они не шевелились, лишь изредка переглядываясь, и все их взгляды были устремлены на тяжёлую дубовую дверь.
Скрип петель прозвучал как выстрел. Все, как один, вскочили с мест, напрягшись до звона в мышцах.
Человек в тёмном плаще с глубоко надвинутым капюшоном медленно, крадучись, прошёл в центр. Тишина стала звенящей.
— Город в панике, — произнёс негромкий, но уверенный голос. Женский. В нём слышалась довольная усмешка.
Фигура откинула капюшон. В полумраке комнаты ярко вспыхнули светлые кудрявые волосы, обрамляющие бледное лицо. Глубокие голубые глаза смотрели на собравшихся с хищным прищуром, а очаровательная улыбка на полных губах в этом сумраке больше походила на волчий оскал.
— Нам удалось отвлечь стражу, — Лайла Рио-Де Визель гордо вскинула подбородок. — Вы славно потрудились. Но расслабляться рано. Путь, который нам предстоит, долог и тернист.
Она медленно обвела взглядом присутствующих. В этом взгляде была не просто серьёзность — в нём горел огонь.
— Я — Лайла Рио-Де Визель. — Она положила руку на сердце, и голос её зазвучал торжественно, наполняя комнату странной, почти мистической силой:
— Светлый небесный свод, свидетелем мне будь,
В сердце моем пылает огонь, неугасимый.
Клянусь я в час тьмы и лихолетья
Смело вести наших братьев к свободе.
Я, дочь земли, что в муках родилась,
Обещаю с честью защищать наш род.
Ни страх, ни лесть меня не сломят —
Слово мое — меч, что врага пронзит.
Так пусть же в этом священном союзе
Нас объединит вера в правое дело.
С честью и отвагой, в едином порыве,
Соберём мы силы, чтобы врага сокрушить!
Клянусь: жизнь отдам за светлую мечту о счастье!
Последние слова эхом отразились от бархатных стен. В темноте раздался приглушённый, но полный решимости торжественный клич. Лайла, не мешкая ни секунды, вновь накинула капюшон, скрыв лицо в тени, и бесшумно, как призрак, растворилась в проёме двери, оставив после себя лишь запах дождя и озона.
---
Кабинет Первого пажа
За высоким окном моросил мелкий, нудный дождь, барабаня по стёклам и усиливая ощущение тревоги. Теодор сидел в массивном резном кресле, устало потирая переносицу. Веки отяжелели, в висках стучало. За последние трое суток он спал от силы часа три, да и то — урывками, в те мгновения, когда тело само отключалось, словно кто-то щёлкал рубильником.
Перед ним на столе, среди вороха донесений, рапортов и списков, лежала всего одна тоненькая папка. Досье.
Он открыл её.
Лайла Рио-Де Визель. Место рождения: Пьеро-Лажеро. Родители погибли, когда объекту было двенадцать лет. Воспитывалась бабушкой до семнадцати лет, после смерти последней. О следующих трёх годах жизни объекта сведений не имеется.
В сентябре 1847 года Лайла Рио-Де Визель объявилась как глава отряда, именуемого себя «дарующими свободу». На момент составления досье объекту двадцать два года.
Теодор откинулся на спинку кресла, закрыл глаза.
— Лайла Рио-Де Визель… — прошептал он одними губами. — Где же я слышал это имя? Где-то очень давно… Ещё до всего этого…
Память, уставшая и затуманенная бессонницей, не желала выдавать ответ. Но мысль цеплялась за другое.
Почему? Почему они решили напасть сейчас? Ведь всё, чем этот отряд занимался до сих пор — помощь крестьянам, защита бедных, раздача милостыни. Ни одного разбоя, ни одной кражи у простого люда. Только имперцы, только стража, только чиновники. Они были… почти святыми в глазах простонародья. И вдруг — «вторгнуться в столицу», «убийцы»?
В груди шевельнулось холодное, липкое сомнение. Он что-то упускал. Что-то важное, что лежало на поверхности, но ускользало от него, как вода сквозь пальцы.
— Что-то тут не так, — пробормотал он, вглядываясь в скупые строки досье. — Совсем не так.
Но, пожалуй, сильнее всего его беспокоил другой вопрос, вопрос, на который у него не было ответа.
Как? Как эта двадцатидвухлетняя девчонка, почти ребёнок, смогла повести за собой сотни людей? Чем она зажгла их сердца? Каким таким огнём, что они готовы идти за ней на смерть, на бунт, на верную гибель?
За окном всё так же моросил дождь, и капли, стекая по стеклу, казались слезами.