Дверь за моей спиной захлопнулась с таким грохотом, что, кажется, штукатурка посыпалась с лестничного пролёта. Я даже не сразу поняла, что случилось. Просто стояла на площадке и смотрела на свою же сумку, которая кубарем скатилась по ступенькам и теперь лежала внизу, раскрыв молнию, будто рыба, выброшенная на берег.
Оттуда, из сумки, торчал мой любимый вязаный свитер. Серый, с оленями. Свекровь всегда над ним смеялась, говорила — деревенщина. Свитер лежал прямо на бетонном полу, в пыли и окурках, которые вечно никто не убирает.
— Ты — обуза для моего сына!
Голос Валентины Ивановны резанул по ушам так, что соседи, которые уже повысовывали головы из своих дверей, дружно вздрогнули и замерли в ожидании представления.
Я обернулась. Свекровь стояла в дверном проёме, подбоченившись, и смотрела на меня с таким торжеством, будто только что выиграла войну. На ней был её любимый шёлковый халат с цветами, купленный на рынке, но она носила его как мантию королевы. Лицо красное, глаза горят.
— Ты слышишь меня или нет? — закричала она ещё громче, чтобы слышали не только соседи, но и, наверное, весь дом. — Я двадцать лет этот бизнес поднимала, я сына одна поднимала, а тут являешься ты, нищая приживалка, и думаешь, что будешь жить за наш счёт? Да ты даже ребёнка ему родить не можешь за три года!
У меня внутри всё оборвалось. Эти слова били больнее, чем если бы она ударила. Я открыла рот, чтобы хоть что-то сказать, но голос пропал. Только ком в горле.
— Валентина Ивановна, послушайте…
— Молчать! — её палец с ярко-красным маникюром упёрся прямо в меня. — Квартира моя! Я её выкупила, когда Дима ещё в школе учился! Прописан он здесь, а ты кто? Ты никто! Соседи, вы посмотрите на неё! — она обернулась к зрителям, ища поддержки. — Пришла в чужой дом, устроилась, шею свесила, а мужику моему уже тридцать два, ему семью нормальную надо, детей, а она…
Я перевела взгляд в прихожую, туда, где за её спиной маячила фигура Дмитрия. Мой муж. Он стоял, вжав голову в плечи, и смотрел в пол. В руках он мял ключи от машины, белые костяшки пальцев выдавали, как сильно он их сжимает.
— Дима, — позвала я тихо.
Он дёрнулся, поднял глаза на секунду, и в них я увидела такое знакомое выражение — страх. Он сделал один шаг ко мне. Один маленький шаг.
— Дима! — рявкнула мать, даже не оборачиваясь. — Только попробуй!
И он замер. Как собака, которую одёрнули поводком. Постоял секунду, развернулся и ушёл в комнату. Дверь закрылась негромко, но этот звук прозвучал для меня громче любого крика. Предательство. Тихое, трусливое, смазанное.
Из квартиры напротив высунулась Зинаида Петровна, наша соседка, известная сплетница. Она уже держала телефон в руках, нацелив камеру прямо на меня.
— Ой, батюшки, — запричитала она с фальшивым сочувствием. — Валентина, ты бы потише, людей же смущаешь.
— А ты не снимай, если смущаешься! — огрызнулась свекровь, но для камеры даже поправила волосы. — Пусть все видят, какую мы из дома выгнали! Дармоедку!
Я не выдержала. Молча спустилась по ступенькам туда, где валялась моя сумка. Стала на колени прямо на грязный пол и начала собирать вещи. Свитер. Книги по реставрации, тяжёлые, в твёрдом переплёте. Две деревянные шкатулки, которые мне когда-то подарил… неважно кто. Щётка для волос. Косметичка с самой дешёвой косметикой.
Сверху, с площадки, сыпались слова, как камни:
— Книжки свои вонючие подбирает! Училась она, видите ли! Реставратор! Да кому нужно твоё малевание? Работаешь на дому за копейки, только интернет жрёшь! И всё моему сыну мозги пудрила, что талантливая, что особенная!
Я нащупала в ворохе вещей фотографию в старой деревянной рамке. Стекло треснуло при падении. На фото я, маленькая, лет десяти, стою рядом с пожилым мужчиной. Он в очках, с седой бородкой, обнимает меня за плечи. Мы в каком-то старом доме, на фоне книжных полок до потолка. Папа Коля. Единственный человек, который всегда был рядом, пока я не выросла и не уехала в город, влюбившись в Диму.
— Это ещё что за хлам? — Валентина Ивановна уже стояла рядом, спустилась, чтобы насладиться зрелищем вблизи. Она выхватила у меня фотографию. — И эту мазню забери, отца своего нищего! Приёмного, между прочим, так-то ты вообще подкидыш из детдома, а туда же — в жёны метишь!
Я резко выпрямилась и вырвала рамку у неё из рук. Так резко, что она даже отшатнулась.
— Не смейте трогать это, — сказала я. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо.
— Ой, посмотрите на неё! — завелась свекровь с новой силой. — Зубы показывает! Дима! Дима, иди сюда, на свою жену полюбуйся, она на мать руки поднимает!
Но Дмитрий не вышел. Из-за двери не доносилось ни звука.
Я собрала остатки вещей, кое-как застегнула молнию на переполненной сумке. Подняла тяжёлую поклажу и побрела к лестнице. Нужно было спускаться пешком, лифт я ненавидела — вечно ломался, и пахло в нём кошками.
— И чтоб ноги твоей здесь больше не было! — неслось мне вслед. — Вещи свои поганые забери, я их выбрасывать не собираюсь, а то ещё мусорку засорять!
Я не оборачивалась. Спускалась медленно, сумка била по ногам, на глазах наворачивались слёзы, но я их сдерживала. Только когда захлопнулась тяжёлая дверь подъезда, я выдохнула.
На улице моросил холодный октябрьский дождь. Мелкий, противный, пронизывающий. Я стояла у подъезда, и капли стекали за воротник тонкой куртки. Сумку пришлось поставить прямо в лужу — сил держать её на весу уже не было.
Я подняла голову и посмотрела на окна. Наше окно, четвёртый этаж. Там горел свет. Тёплый, уютный свет, за которым я прожила три года. И где сейчас, наверное, Валентина Ивановна уже наливает себе чай и рассказывает Диме, какую он сделал ошибку, что вообще связался с такой, как я.
Рука сама полезла в карман куртки. Там лежал старенький телефон. Кнопочный, потому что сенсорные мне никогда не нравились, да и денег на новый не было. Я смотрела на экран, и капли дождя падали на пластик, расплываясь мутными пятнами.
В памяти телефона был всего один номер, который я набирала в самые трудные минуты. Тот, кто никогда не спрашивал, почему я плачу, а просто говорил: «Приезжай».
«Папа Коля».
Я нажала вызов. Трубку сняли после первого же гудка, будто на том конце провода только и ждали моего звонка.
— Алёнушка? — раздался глуховатый, но такой родной голос. — Ты чего не спишь? Случилось что?
Я зажмурилась, чтобы слёзы, смешанные с дождём, наконец перестали течь. Голос дрогнул, но я справилась.
— Пап, привет. Я, наверное, приеду. Да, надолго.
В трубке повисла короткая пауза. Потом он сказал просто:
— Жду. Автобус до Залесья в шесть утра. Я Олега на остановку вышлю.
— Не надо Олега, я сама дойду.
— Дойдёшь, — согласился он. — Ты у меня сильная. Приезжай, дочка. Чайник поставлю.
Связь прервалась. Я убрала телефон и ещё раз посмотрела на окна. Свет горел всё так же ровно. Никто не выглянул, не помахал рукой. Никто даже не посмотрел, стою ли я ещё под дождём или уже ушла.
Я подхватила сумку и пошла к автобусной остановке. Чемодан тащился за мной по мокрому асфальту, колёса громыхали на стыках плит, и мне казалось, что этот звук слышит весь город.
Я не знала тогда, что мой звонок станет началом совсем другой истории. И что уже через несколько часов в нашей тихой размеренной жизни появится тот, кто одним своим присутствием перечеркнёт всё, что случилось сегодня вечером. Но это я узнаю позже. А пока я просто брела под дождём, и впереди был только тёмный вокзал и старый автобус до деревни, где меня ждал отец.
Автобус трясло на ухабах так, что старый чемодан, который я запихнула под сиденье, то и дело норовил выкатиться в проход. За окном тянулись бесконечные поля, серые от дождя, чёрные перелески, редкие деревни с покосившимися домами. Я сидела у самого окна, прижимая к груди пакет с треснувшей фотографией в рамке, и смотрела, как капли воды рисуют на стекле извилистые дорожки.
Ночной автобус оказался почти пустым. Кроме меня, ехали ещё две старушки с сумками да парень в наушниках, который сразу уснул, уронив голову на рюкзак. Пахло соляркой, мокрой одеждой и чем-то кислым. Но мне этот запах не казался противным. Он пах свободой. Или бегством. Я сама ещё не разобрала.
Глаза слипались, но спать я не могла. Стоило закрыть глаза — перед ними вставало лицо Валентины Ивановны, перекошенное от злости, и опущенные плечи Димы, уходящего в комнату. Я сжимала веки плотнее, но видения не уходили. Тогда я просто уставилась в одну точку за окном и позволила воспоминаниям течь самим.
До десяти лет я жила в детском доме. Мать я не помнила совсем, отец погиб на стройке, когда мне и года не было. Дальние родственники от меня отказались, и я оказалась в казённом доме на окраине небольшого городка. Там было серо, пахло хлоркой и капустой, а тётки-воспитательницы делили детей на удобных и неудобных. Я была неудобной. Слишком тихая, слишком задумчивая, вечно с книжкой в руках, а не с куклой.
А потом приехал он. Николай Сергеевич. Какой-то важный профессор из самого областного центра, как говорили воспитательницы. Он искал помощницу для своей жены, которая уже болела и плохо ходила. Почему выбор пал на меня, я не знаю до сих пор. Может быть, потому что я стояла в стороне от всех, когда остальные дети наперебой кричали, показывая, какие они хорошие. Я просто смотрела на этого высокого седого человека и молчала.
Он присел передо мной на корточки и спросил тихо:
— Ты умеешь читать, девочка?
— Умею, — ответила я.
— А книги любишь?
— Люблю. Только у нас тут старые все, я их уже сто раз перечитала.
Он улыбнулся. Я запомнила эту улыбку на всю жизнь — добрую, чуть печальную, с морщинками вокруг глаз.
— Ну, значит, будем знакомы. Поедешь ко мне жить? У меня дома книг много. На всю жизнь хватит.
Я не раздумывала ни секунды. Просто кивнула.
Так я оказалась в доме Николая Сергеевича и его жены, тёти Нины. Она была тихой, бледной женщиной, которая почти не вставала с кресла, но всегда улыбалась мне и гладила по голове сухой тёплой ладонью. Я помогала ей по дому, читала вслух, готовила нехитрую еду. А Николай Сергеевич учил меня всему, что знал сам.
Он был искусствоведом. Когда-то работал в музее, потом преподавал в институте, а выйдя на пенсию, увлёкся реставрацией. В доме повсюду стояли старые иконы, картины в тяжёлых рамах, какие-то непонятные приборы, баночки с красками и растворами. Пахло скипидаром, льняным маслом и старым деревом.
— Смотри, Алёнушка, — говорил он, водя моей рукой по доске иконы. — Чувствуешь, какая поверхность? Это левкас. Грунт особый. А это кракелюры — трещинки. По ним можно определить возраст, подлинность. Каждая вещь хранит память. Надо только уметь её услышать.
Я слушала и впитывала. К школе меня готовили репетиторы, которых нанимал Николай Сергеевич, но настоящей школой были эти вечера в его мастерской, залитой жёлтым светом настольной лампы, когда за окнами выла вьюга, а мы рассматривали какой-нибудь старинный пейзаж или потускневший образ.
Тётя Нина умерла, когда мне исполнилось пятнадцать. Я плакала три дня, а Николай Сергеевич сидел рядом, обнимал меня за плечи и молчал. Потом сказал:
— Ничего, дочка. Мы теперь друг у друга есть. Значит, всё будет хорошо.
Я и не заметила, как из девочки-помощницы превратилась в его дочь. Документов никаких не было, официально он меня не усыновлял — говорил, что в нашем возрасте и с его здоровьем это такая волокита, что проще просто жить и любить друг друга. Но для меня он был отцом. Самым настоящим.
После школы я поступила в училище на реставратора, потом работала в мастерских при музее. А через несколько лет встретила Диму. Он пришёл на открытие выставки, которую мы готовили, забрёл случайно, просто мимо проходил. Высокий, застенчивый, с красивыми карими глазами. Стал приходить каждый день, приносил цветы, стеснялся, краснел.
Я влюбилась. Дурочка. Впервые в жизни подумала, что и мне положено простое женское счастье — муж, дом, семья. Николай Сергеевич приезжал знакомиться, смотрел на Диму внимательно, пил чай, говорил о погоде. А когда мы остались одни, сказал:
— Славный парень. Только мягкий очень. Как воск.
— Это хорошо, — возразила я. — Значит, уживчивый.
— Уживчивый — это хорошо, — согласился он. — Только смотри, Алёна, чтобы его не погнули в другую сторону. Чтобы ты для него главной была, а не… кто-то другой.
Я тогда отмахнулась. Думала, ну что он понимает, старый человек, в любви. А зря.
Потом была свадьба. Скромная, без денег, без ресторана — просто расписались и посидели в кафе. Валентина Ивановна на свадьбу не пришла. Сказала, что больна. Я думала, она просто не одобряет выбор сына, и надеялась, что со временем всё наладится. Глупая. Она не просто не одобряла. Она ненавидела меня с первого дня.
— Вылезла из своей деревни, — услышала я однажды, когда она разговаривала по телефону, не зная, что я стою в коридоре. — Детдомовская, ни кола ни двора, ещё и профессия дурацкая — мазюкать старые доски. Сыну моему такая не нужна. Перебесится и разведётся.
Я не сказала тогда Диме. Пожалела. Решила, что сама справлюсь, что любовь всё победит.
Не победила.
Автобус дёрнулся и остановился. Я выглянула в окно — посреди поля, ни деревни, ни огонька. Просто остановка, каких много. Водитель крикнул, что стоянка десять минут. Старушки зашевелились, загремели сумками, полезли курить на улицу. Я осталась сидеть. Смотрела на тёмное небо, на которое уже не падали капли — дождь кончился, и в разрывах туч проглядывали редкие звёзды.
Через два часа автобус встал на конечной. Я вышла на пустую площадь перед старым вокзалом, где горел один-единственный фонарь, и вдохнула холодный деревенский воздух. Пахло прелыми листьями, дымом и тишиной.
И сразу увидела его. Олега.
Он стоял у старого потрёпанного уазика, курил, привалившись к капоту. Высокий, широкоплечий, в простой тёмной куртке и резиновых сапогах. Увидел меня, бросил окурок в лужу и пошёл навстречу.
— Алёна, — кивнул он. — Давай сумку.
Я отдала чемодан, и он легко забросил его в багажник, следом отправился пакет с фотографией.
— Садись, — Олег открыл переднюю дверь. — Замёрзла небось?
— Нормально, — ответила я, забираясь в тёплый салон, пахнущий бензином и собакой. — А вы как здесь оказались? Я же просила не встречать.
— Николай Сергеевич велел, — Олег сел за руль, завёл мотор. — Сказал, дочку встречать, ночь на дворе, мало ли что. Я и приехал.
Мы поехали по тёмной дороге. Фары выхватывали из темноты мокрый асфальт, голые ветки деревьев, редкие дома с тёмными окнами. Я смотрела вперёд и молчала. Олег тоже не лез с расспросами, за что я была ему благодарна.
Олега я знала давно. Он был учеником Николая Сергеевича, когда тот ещё преподавал. Потом, говорят, случилась какая-то история, из-за которой Олег из института ушёл, работал где-то на стройке, а несколько лет назад вернулся в эти края. Теперь помогал профессору по хозяйству, дрова колол, машину водил, за домом смотрел. Жил в своей избушке на краю деревни, появлялся у Николая Сергеевича каждый день. Мужик он был молчаливый, надёжный, и я всегда чувствовала себя при нём спокойно.
Машина свернула с асфальта на грунтовку, запрыгала по ухабам, и вскоре мы остановились у знакомого до боли дома. Старого, деревянного, с резными наличниками и покосившимся крыльцом. В окнах горел свет.
Я выскочила из машины, даже не дождавшись, пока Олег достанет вещи. Взбежала на крыльцо, толкнула тяжёлую дверь и замерла на пороге.
В доме пахло так же, как много лет назад. Красками, деревом, книгами, сушёными травами. В прихожей горела настольная лампа под зелёным абажуром, на вешалке висело старое пальто Николая Сергеевича, в углу стояли его разношенные валенки.
Из комнаты донёсся шорох, и в дверях появился он. Папа Коля. Такой же, как всегда: седая бородка клинышком, очки в тонкой оправе, тёплый вязаный свитер с высоким горлом. Только сгорбился чуть больше, и волосы совсем белыми стали.
— Алёнушка, — сказал он тихо и раскинул руки.
Я кинулась к нему, уткнулась лицом в свитер и заревела. Впервые за всю эту долгую ночь. Всё, что копилось внутри, выплеснулось наружу — обида, боль, унижение, усталость. Я ревела, как маленькая, размазывая слёзы по шерсти, а он гладил меня по голове и приговаривал:
— Ничего, дочка, ничего. Я знал, что этот день настанет. Долго ты терпела.
Мы сидели на кухне, пили чай с мёдом и сушёной малиной. Я рассказывала сбивчиво, прыгая с одного на другое: про квартиру, про свекровь, про Диму, про чемоданы на лестнице. Николай Сергеевич слушал молча, кивал, подливал чай. Когда я закончила и вытерла последние слёзы, он тяжело вздохнул.
— Я тебя предупреждал, Алёна. Мягкий он. Не злой, а именно мягкий. А с такой матерью, как у него, мягкость хуже жестокости. Она им всю жизнь вертела, как хотела, и будет вертеть.
— Я думала, он изменится, — прошептала я. — Думала, любовь поможет.
— Любовь, — повторил Николай Сергеевич. — Любовь — она не меняет. Она либо принимает человека таким, как есть, либо не принимает. А ты хотела, чтобы он другим стал. Он не сможет, Алёна. Он так и будет между вами разрываться, пока не сломается совсем.
Я молчала, потому что знала — он прав. Знала уже давно, просто боялась себе признаться.
На крыльце загремели шаги, и в кухню вошёл Олег. Внёс мой чемодан и пакет, поставил у порога.
— Чай будешь? — спросил Николай Сергеевич.
— Спасибо, я пойду, — Олег взглянул на меня. — Ты отдыхай. Завтра поговорим.
— Олег, — окликнула я его, когда он уже повернулся уходить. — Спасибо.
Он кивнул и вышел. Я слышала, как за ним закрылась дверь, как завёлся уазик и уехал в темноту.
Николай Сергеевич поднялся, опираясь на стол.
— Поздно уже. Завтра разберём твои вещи, устроишься. А сейчас спи. Комната твоя, как была, так и осталась. Я там всё проветрил, постель свежая.
Я встала, обняла его, поцеловала в морщинистую щёку.
— Спасибо, папа.
— Иди, иди, — он потрепал меня по плечу. — Утро вечера мудренее.
Я прошла в свою комнату. Маленькую, с одним окном, выходящим в сад. Всё здесь было по-прежнему: узкая кровать с железной спинкой, старый письменный стол, этажерка с книгами, которые я читала в школе. На стене висела репродукция Левитана, которую мы когда-то вместе с Николаем Сергеевичем вставляли в рамку. Я села на кровать, провела рукой по прохладной подушке и вдруг почувствовала, как напряжение уходит из плеч. Здесь было безопасно. Здесь меня никто не выгонит. Здесь я была дома.
Я разобрала сумку, поставила на стол треснувшую фотографию. Мы с отцом, много лет назад. Я маленькая, в смешном платье, он молодой, с тёмной ещё бородкой. Улыбаемся оба.
Пальцы сами потянулись к книгам, которые я привезла. Одна из них, старая, в потёртом переплёте, раскрылась на середине. Там была закладка — письмо, которое Николай Сергеевич когда-то написал мне в училище. Я перечитала его, улыбнулась и убрала обратно.
В доме было тихо. Только половицы поскрипывали иногда, да ветер шуршал за окном опавшей листвой. Я легла, укрылась пуховым одеялом, пахнущим детством, и закрыла глаза.
Засыпая, я вдруг вспомнила, что мельком увидела на чердачной лестнице, когда вбегала в дом. Там, на самом верху, что-то стояло, прислонённое к перилам. Большое, в раме, завёрнутое в старую простыню. Картина, наверное. Та самая, о которой Николай Сергеевич говорил в прошлом году по телефону — что нашёл на чердаке какую-то старую работу, пылится лет тридцать, надо бы посмотреть.
Мысли путались. Завтра. Всё завтра. А сейчас — спать.
И я провалилась в глубокий, тёмный сон без сновидений, впервые за много месяцев.
Прошла неделя. В городе, в той самой квартире на четвёртом этаже, время тянулось густым киселём. Дмитрий сидел на кухне с кружкой остывшего чая и смотрел в одну точку на обоях. За окном моросил всё тот же октябрьский дождь, и капли стекали по стеклу, как слёзы.
Он не спал четвёртую ночь. Ворочался, смотрел в потолок, прислушивался к звукам из коридора. Там, в бывшей комнате Алёны, теперь было пусто. Мать уже переставила там всё по-своему, выкинула её книги в мусоропровод, пока он был на работе, и поставила на полку свои вазочки. Дмитрий, когда узнал, промолчал. Только зубы сжал так, что скулы заболели.
На работе его дела шли из рук вон плохо. Начальник вызвал вчера и сказал, что если он не возьмёт себя в руки, то пусть ищет другое место. Дмитрий кивал, соглашался, а сам думал о том, как Алёна улыбалась, когда он приносил ей цветы. Самые простые, ромашки или астры, она их любила больше роз.
Вечером приходила мать. Садилась напротив, пододвигала тарелку с ужином и начинала:
— Ешь давай, остынет. Я старалась, готовила. А эта твоя… она хоть раз тебе борщ сварила? Только со своими красками возилась.
Дмитрий молча ковырял вилкой в тарелке. Есть не хотелось.
— Дима, ты меня слышишь? Я для кого стараюсь? Для тебя, дурака! Она бы тебя по миру пустила с её реставрациями. Думаешь, это работа? Сидеть дома и малевать непонятно что? Ни кола ни двора, отец какой-то нищий в деревне…
— Он профессор, — тихо сказал Дмитрий.
— Чего? — мать поперхнулась воздухом. — Какой профессор? Тот, что в ватнике в деревне сидит? Профессор! Смех один. Ты бы видел, в чём он на свадьбу приезжал. Пиджак старый, ботинки стоптанные. Нищий, одним словом.
Дмитрий вспомнил тот день. Николай Сергеевич действительно был одет скромно, но держался с таким достоинством, что даже мать на минуту притихла. А потом подарил им старую икону, сказал, что от чистого сердца. Мать тогда долго смеялась — икона, мол, старая, потрескавшаяся, кому она нужна. А Алёна плакала от счастья и говорила, что это самое дорогое, что у неё есть.
— Молчишь, — мать отодвинула тарелку. — Правильно, молчи. Я тебе добра желаю. Найдешь себе нормальную девушку, с квартирой, с машиной. Вон Леночка из сорок пятой, дочка Зинаиды Петровны, развелась недавно, квартира у неё своя, работа хорошая…
— Мама, хватит, — Дмитрий встал из-за стола. — Я спать пойду.
— Спать он пойдёт! — всплеснула руками Валентина Ивановна. — А мать тут одна кукуй! День и ночь на работе, бизнес тянет, цветы эти проклятые, а он нос воротит!
Дмитрий закрылся в комнате и лёг на кровать. Взял телефон, открыл фотографии. Алёна. Вот она смеётся на берегу реки, вот они вместе на каком-то празднике, вот она спит, уткнувшись носом в подушку, а он снял, потому что она была такая тёплая, домашняя, родная.
Он нажал вызов. Телефон ответил холодным женским голосом: аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Дмитрий отбросил телефон в сторону и уставился в потолок.
Валентина Ивановна не спала. Она ходила по квартире, что-то передвигала, гремела посудой. А наутро, когда Дмитрий ушёл на работу, оделась потеплее и отправилась во двор.
Зинаида Петровна, как всегда, сидела на лавочке у подъезда, завёрнутая в несколько платков, и лузгала семечки. Увидев соседку, она оживилась и пододвинулась, освобождая место.
— Валентина, присаживайся! Что новенького? Как бизнес?
— Бизнес нормально, — Валентина Ивановна села рядом, поправила норковую шапку, которую купила прошлой зимой на распродаже. — А у тебя что?
— Да что у меня, — Зинаида Петровна сплюнула шелуху. — Соседи вон, с пятого этажа, опять скандалили, милицию вызывали. А у тебя как сноха? Уехала?
Валентина Ивановна скривилась, но ответила с достоинством:
— Уехала. Сама уехала, я её не гнала. Поняла, что не место ей здесь.
— Ой, Валентина, — Зинаида Петровна понизила голос до шёпота. — А я знаю, куда она поехала-то. Видела я её на автобусной остановке в тот вечер. С чемоданом, с сумкой. И знаешь что? Она на автобус села, который в сторону Залесья идёт. У меня сестра там живёт, в Залесье-то, я каждый месяц езжу. И точно тебе говорю, там у неё вроде отец живёт. Старик какой-то, в старом доме на краю деревни. Сестра рассказывала, видела её там несколько раз, когда та приезжала.
Валентина Ивановна насторожилась.
— Отец? Да он же вроде нищий, профессор какой-то на пенсии. Чего ей там делать?
— А кто их знает, — пожала плечами соседка. — Может, наследство какое? Дом там, участок. В деревне сейчас земли знаешь сколько стоят? Дачники нарасхват берут.
— Дом, — задумчиво повторила Валентина Ивановна. — Старый дом. Интересно.
Весь день она ходила сама не своя. В цветочном магазине перепутала заказы, нагрубила продавщице, чуть не поссорилась с постоянным клиентом. Мысль о том, что у Алёны может быть хоть какое-то имущество, не давала ей покоя. А вдруг этот старик не так уж и беден? Вдруг у него есть деньги? Или дом, который можно продать?
Вечером она не выдержала и позвонила сыну.
— Дима, ты где?
— На работе ещё, мам. Что случилось?
— Ничего не случилось. Ты когда домой?
— Скоро буду.
— Приезжай, поговорить надо.
Она повесила трубку и села на диван. В голове крутились мысли. Если у Алёны есть что-то ценное, надо, чтобы Дима это выяснил. А если нет… тогда пусть катится на все четыре стороны. Но сначала надо узнать.
Дмитрий приехал через час. Усталый, с тёмными кругами под глазами, он прошёл на кухню и молча сел за стол.
— Есть будешь? — спросила мать.
— Не хочу.
— Как знаешь. Я вот что тебе скажу, сынок. Ты про Алёну думаешь?
Дмитрий поднял голову.
— Думаю.
— И правильно. Жена всё-таки. Может, и зря я так погорячилась. Может, стоило по-хорошему.
Дмитрий смотрел на мать с недоумением. Она никогда не признавала своей неправоты.
— Ты это… съезди к ней, — продолжила Валентина Ивановна. — Узнай, как она там. Может, и простить можно, если покается. И заодно посмотри, что у них там за дом, как живут. А то мы и не знаем ничего. Мало ли, может, помощь какая нужна.
Дмитрий не верил своим ушам.
— Мам, ты серьёзно?
— Серьёзно, серьёзно. Езжай завтра. Я тебе денег дам на дорогу. Скажешь, что я одумалась, что жду её обратно. Только ты это… аккуратно там. Посмотри всё.
Что-то в её голосе насторожило Дмитрия, но он так хотел увидеть Алёну, что отбросил сомнения.
— Завтра поеду, — сказал он твёрдо.
Утром он собрал рюкзак, положил туда купленные по дороге яблоки и шоколадку (Алёна любила шоколад), и вышел из дома. Валентина Ивановна стояла у окна и смотрела, как он садится в машину. В глазах её мелькнуло что-то похожее на тревогу, но она быстро подавила это чувство. Всё правильно, всё для его же блага.
Дорога до Залесья заняла часа три. Дмитрий никогда там не был, ехал по навигатору, который то и дело терял сигнал. Деревня оказалась небольшой, домов пятьдесят, раскиданных по холмам. Он спросил у старухи, пасущей коз, где живёт профессор, и та махнула рукой в сторону околицы.
Дом Дмитрий узнал сразу. Старый, но крепкий, с резными наличниками и высоким крыльцом. Возле забора стоял потрёпанный уазик, на крыльце сидел крупный мужик в тёмной куртке и курил. Увидев незнакомую машину, он поднялся и шагнул навстречу.
— Тебе кого? — спросил Олег без особого дружелюбия.
— Я Дмитрий, муж Алёны, — Дмитрий вышел из машины. — Она здесь?
Олег окинул его взглядом с ног до головы, задержался на дорогой куртке и чистых ботинках.
— Здесь, — сказал он коротко. — Постой тут, я скажу.
Он скрылся в доме. Дмитрий остался у калитки, переминаясь с ноги на ногу. Сердце колотилось где-то в горле.
Алёна в это время сидела на чердаке. С самого утра, как только проснулась, она полезла туда. Та самая картина, завёрнутая в простыню, не давала ей покоя. Она размотала ткань и ахнула.
Под слоем пыли и копоти проступал удивительный пейзаж. Река, лес на горизонте, закатное небо, пронизанное золотым светом. Мастерство чувствовалось в каждом мазке, в каждой детали. Алёна провела пальцем по холсту, счищая пыль, и увидела подпись в углу. Полустёртая, но всё ещё различимая. Фамилия, подозрительно знакомая. Та самая, что стоит под картинами известного передвижника, чьи работы висят в Третьяковской галерее.
— Не может быть, — прошептала она.
Достала телефон, чтобы сфотографировать и показать отцу, но вспомнила, что телефон давно разрядился. Она аккуратно завернула картину обратно, спустилась с чердака и пошла искать Николая Сергеевича. Тот возился в саду, укрывал розы на зиму.
— Пап, — позвала она. — Там такое…
— Что, дочка?
— Картина. Та, что на чердаке. Я посмотрела. Там подпись… если я не ошибаюсь, это…
Она не договорила. Со двора донёсся шум машины, а через минуту на крыльце появился Олег.
— Алёна, там к тебе приехали, — сказал он хмуро. — Муж твой.
У Алёны подкосились ноги. Она схватилась за косяк двери, чтобы не упасть.
— Дима?
— Он. У калитки стоит, ждёт.
Николай Сергеевич посмотрел на неё поверх очков.
— Иди, — сказал он спокойно. — Раз приехал, значит, не просто так. Поговори.
Алёна вышла во двор. Сердце колотилось так, что шум в ушах стоял. Дмитрий стоял у калитки, сжимая в руках пакет с яблоками, и смотрел на неё так, будто год не видел.
— Алёна, — выдохнул он.
Она остановилась в нескольких шагах от него. Смотрела и не верила. Неужели он сам, без матери, без её разрешения? Неужели решился?
— Ты… как нашёл?
— Соседка сказала. Зинаида Петровна. Я… Алёна, прости меня. Я дурак, я трус, я…
Он шагнул вперёд, но она отступила.
— Подожди, — сказала тихо. — Не надо сразу. Я не знаю…
— Я ушёл от матери, — выпалил Дмитрий. — Совсем. Сказал ей, что еду к тебе. И что если ты не захочешь возвращаться, я останусь здесь. С тобой.
Алёна смотрела на него и видела, что он не врёт. Глаза его блестели, руки дрожали. Он был похож на нашкодившего мальчишку, который пришёл просить прощения и надеется, что его простят.
— Ты серьёзно? — спросила она.
— Серьёзнее некуда. Я без тебя не могу, Алёна. Эти дни… я чуть с ума не сошёл. Мать там со своими советами, работа, всё валится. А ты снишься каждую ночь. Прости меня. Если сможешь.
Она смотрела на него долго. Вспоминала всё: и как он стоял в дверях, боясь шагнуть, и как опустил глаза, когда мать кричала. И вдруг подумала: а что, если он действительно изменился? Что, если этот случай стал для него тем самым толчком, после которого люди взрослеют?
— Пойдём, — сказала она наконец. — Чай пить. Отец познакомится.
Дмитрий просиял. Схватил свой пакет и пошёл за ней, как верная собака.
Из-за угла дома за ними наблюдал Олег. Он докурил папиросу, раздавил окурок сапогом и покачал головой. Что-то ему в этом парне не нравилось. Что-то было не так. Но он промолчал.
Николай Сергеевич встретил зятя спокойно, без лишних эмоций. Посадил за стол, налил чаю. Спросил о делах, о работе. Дмитрий отвечал сбивчиво, то и дело поглядывал на Алёну, будто боялся, что она исчезнет.
— Ты надолго? — спросил профессор.
— Если можно, на пару дней, — Дмитрий покраснел. — Если Алёна позволит.
— Дом у нас большой, места хватит, — Николай Сергеевич поднялся. — А вы пока поговорите. Я в сад пойду, дела там.
Оставшись вдвоём, они молчали. Алёна смотрела в окно, Дмитрий на неё. Потом он осторожно взял её руку.
— Алёна, я правда всё понял. Я больше никогда…
— Дима, — перебила она. — Я хочу тебе кое-что показать. Пойдём на чердак.
Они поднялись по скрипучей лестнице. Алёна подвела его к картине, развернула простыню.
— Посмотри. Это нашла сегодня. Кажется, это очень ценная работа. Если я права, то это…
Она не договорила. Снизу донёсся шум — снова подъехала машина, и Олег что-то громко говорил во дворе. Алёна выглянула в маленькое чердачное окно и замерла.
У калитки стояло такси. А из такси вылезала она. Валентина Ивановна. В своей норковой шапке, с сумкой в руках, с таким видом, будто приехала на инспекцию.
— Мама? — Дмитрий подошёл к окну и побледнел. — Она… она же сказала, что я еду один. Она же согласилась…
Алёна смотрела вниз и чувствовала, как внутри всё холодеет. Свекровь уже расплачивалась с таксистом и деловито оглядывала дом, прикидывая, видимо, сколько он может стоить. Обмана не было. Всё это — и примирение, и согласие — было ложью.
— Она за тобой приехала, — тихо сказала Алёна. — Или за мной. Скорее за мной.
Дмитрий молчал. Он смотрел на мать, и на лице его боролись страх, стыд и что-то ещё, чему Алёна не могла подобрать названия.
Внизу хлопнула дверь. Голос Валентины Ивановны, громкий, уверенный, разнёсся по всему участку:
— Есть тут кто живой? Принимайте гостей!
Мы замерли у чердачного окна, глядя вниз, как Валентина Ивановна деловито поправляет шапку и оглядывает дом. Таксист уже выгружал из багажника её чемодан — большой, на колёсиках, явно не на один день. Свекровь достала кошелёк, расплатилась, даже не глядя на таксиста, и направилась к калитке.
— Как она узнала? — прошептал Дмитрий побелевшими губами. — Я ей не говорил, куда еду. Только сказал, что к тебе.
— Зинаида Петровна, — ответила я, и голос мой прозвучал глухо, будто не мой. — У неё сестра здесь живёт. Я видела её пару раз, когда приезжала. Видно, позвонила, доложила.
Внизу хлопнула калитка. Валентина Ивановна уже шла по дорожке к крыльцу, и даже со второго этажа было видно, как она крутит головой, оценивая участок, забор, состояние дома.
— Алёна, я клянусь, я не звал её, — Дмитрий схватил меня за руку. — Я хотел сам, честно. Я думал, мы поговорим, всё решим…
Я высвободила руку.
— Пойдём вниз. Нельзя, чтобы она там одна орала.
Мы спустились по скрипучей лестнице как раз в тот момент, когда входная дверь распахнулась без стука. Валентина Ивановна стояла на пороге, уперев руки в бока, и смотрела на нас с таким видом, будто это она здесь хозяйка.
— А вот и голубки, — пропела она с противной улыбкой. — Милуетесь уже? А мать, значит, не нужна?
— Мама, как ты… — начал Дмитрий, но она перебила его взмахом руки.
— Молчи, Дима. Я с тобой потом поговорю. А ты, — она перевела взгляд на меня, — что, думала, спряталась тут и всё? Думала, я сына тебе просто так отдам?
Из кухни вышел Николай Сергеевич. Встал в дверях, вытирая руки ветошью, и спокойно посмотрел на непрошеную гостью.
— Здравствуйте, — сказал он ровно. — Вы, видимо, мама Дмитрия? Валентина, если не ошибаюсь?
— Она самая, — свекровь окинула его быстрым взглядом, задержалась на старом свитере, на стоптанных домашних тапках, и в глазах её мелькнуло презрение. — Значит, вы и есть тот самый профессор? Отец, значит, приёмный?
— Я, — кивнул Николай Сергеевич. — Проходите, раз уж приехали. Чай будете?
— Какой чай? — Валентина Ивановна шагнула в дом, оттесняя нас плечом. — Я за сыном приехала. Немедленно собирайся, Дима. Поехали домой. Хватит тут в грязи валяться.
— Мама, я не поеду, — тихо, но твёрдо сказал Дмитрий.
Свекровь замерла. Медленно повернулась к нему, и лицо её начало наливаться краской.
— Что-о?
— Я сказал, не поеду. Я с Алёной останусь. Мы всё решили.
На секунду мне показалось, что Валентину Ивановну хватит удар. Она открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Потом выдохнула:
— Ты с ума сошёл. Ты понимаешь, что говоришь? А квартира? А бизнес? А я? Мать родная тебе никто?
— Ты сама сказала, что я могу ехать, — Дмитрий побледнел, но стоял на своём. — Сама благословила. А теперь примчалась следом.
— Я благословила? — взвизгнула свекровь. — Я хотела, чтобы ты посмотрел, как она тут живёт! Чтобы глаза тебе открыла! А ты уже в её сети попался опять!
— Валентина, — вмешался Николай Сергеевич. — Давайте не будем при детях скандалить. Алёна уже взрослая, сама решит, что ей делать. И Дмитрий тоже взрослый.
— А ты не лезь, старый! — свекровь повернулась к нему, и в глазах её загорелся злой огонь. — Ты тут вообще кто? Никто! Нищий профессор в старом доме! Дочку свою безродную пригрел, так теперь и моего сына сюда тащишь? Думаешь, мы тут жить останемся, в этой деревне?
— Мама, прекрати! — Дмитрий шагнул между ними. — Хватит оскорблять людей!
— Оскорблять? Я правду говорю! — Валентина Ивановна уже не контролировала себя. — Посмотри на этот дом! Полы скрипят, печка дровами топится, удобства на улице! Ты здесь жить собрался? Ты, городской, с работой, с перспективами?
— Я сказал, хватит, — Дмитрий взял её за локоть. — Пойдём на улицу, поговорим спокойно.
Он почти силой вывел мать из дома. Я слышала, как хлопнула калитка, как стихли голоса, удаляясь к дороге. Стояла посреди прихожей и чувствовала, как дрожат руки.
— Ничего, дочка, — Николай Сергеевич подошёл и обнял меня за плечи. — Всё будет хорошо. Перебесятся и успокоятся.
— Она не успокоится, — ответила я. — Она никогда не успокаивается.
Олег, который всё это время молча стоял у крыльца и курил, зашёл в дом, стряхнул пепел в банку.
— Может, мне её проводить до автобуса? — спросил он негромко.
— Не надо, — я покачала головой. — Димка сам справится. Должен справиться.
Мы ждали. Прошло полчаса, час. Я смотрела в окно, но никого не видела. Олег ушёл во двор колоть дрова, Николай Сергеевич возился на кухне, готовил ужин. Я сидела на лавочке у крыльца, кутаясь в старый пуховый платок, и смотрела на дорогу.
Когда они вернулись, я сразу поняла — что-то изменилось. Дмитрий шёл медленно, опустив голову. Валентина Ивановна семенила рядом и что-то быстро говорила, но слов было не разобрать. Подойдя к калитке, Дмитрий остановился, посмотрел на меня, и в глазах его была такая мука, что сердце сжалось.
— Алёна, — начал он. — Мама… она согласна остаться. На пару дней. Посмотреть, как мы тут живём, познакомиться с отцом поближе. Нормально познакомиться, без скандалов. Правда, мам?
Валентина Ивановна натянуто улыбнулась.
— А что? Поживу, посмотрю. Если уж мой сын тут собрался жить, я должна знать, в каких условиях. А там видно будет.
Я смотрела на неё и не верила ни одному слову. Но Дмитрий смотрел на меня с такой надеждой, что я не смогла отказать.
— Хорошо, — сказала я. — Оставайтесь. Место найдём.
Валентина Ивановна прошла в дом, неся свой чемодан, и сразу начала осматриваться, заглядывая во все углы. Я видела, как она кривится при виде старой мебели, как брезгливо трогает полотенце на кухне, как задирает нос, проходя мимо книжных полок.
Николай Сергеевич встретил её сдержанно, но вежливо. Показал комнату, где она могла бы переночевать — маленькую, светлую, с окном в сад. Валентина Ивановна только фыркнула:
— Тесновато. Ну да ладно, не в гостинице.
Вечером мы сидели за ужином. Валентина Ивановна ковыряла вилкой картошку, которую Олег принёс из погреба, и морщилась.
— И что, это вся еда? Картошка да солёные огурцы? У нас в городе я каждый день свежее мясо покупаю, рыбу дорогую.
— В деревне своё есть, — спокойно ответил Николай Сергеевич. — Куры, яйца, молоко. Просто Олег не успел сегодня на рынок съездить. Завтра будет и мясо.
— Рынок, — хмыкнула свекровь. — Деревенский рынок. Я в супермаркеты хожу, там выбор побольше.
Я молчала, только сжимала вилку. Дмитрий сидел ни жив ни мёртв, переводил взгляд с меня на мать и обратно.
После ужина Олег собрался уходить. Я вышла проводить его до калитки.
— Не нравится мне это, — сказал он негромко, закуривая. — Зачем она осталась? Не из любви же к вам.
— Знаю, — ответила я. — Но что делать? Не выгонять же.
— Присматривай за ней, — Олег выпустил дым в темноту. — И за вещами своими присматривай. Мало ли.
Я вернулась в дом. Валентина Ивановна уже устроилась в своей комнате, но дверь оставила приоткрытой. Проходя мимо, я услышала, как она говорит по телефону:
— Да нет, Зина, пока ничего не поняла. Дом старый, но крепкий. Участок большой. Надо узнать, кому это всё принадлежит. Если ей, то, может, и не зря Дима сюда приехал. Деньги, они и в деревне деньги. Посмотрим, посмотрим…
Я замерла, прижавшись к стене. Вот оно. Вот зачем она приехала. Не за сыном, не мириться. Узнать, есть ли что взять. И если есть — прибрать к рукам.
Ночью я не спала. Лежала на своей узкой кровати и смотрела в потолок. Рядом, на полу, на разложенном диване, спал Дмитрий. Он пришёл ко мне сам, сказал, что не хочет оставаться с матерью в одной комнате. Я разрешила. Но спать вместе не легла — сказала, что рано ещё, что нужно подумать.
Он уснул быстро, уставший после дороги и скандала. А я всё ворочалась и думала. Вспоминала слова Олега. Вспоминала, что сказала свекровь по телефону. И чем больше думала, тем яснее понимала: ничего не изменилось. Она не сдалась. Она просто сменила тактику.
Утром я встала рано. На кухне уже кипел самовар, Николай Сергеевич сидел с газетой. Валентина Ивановна ещё спала.
— Пап, — сказала я тихо. — Та картина, что на чердаке. Ты говорил, что это работа какого-то художника?
Николай Сергеевич отложил газету.
— А что, присмотрелась?
— Подпись я видела. Если не ошибаюсь, это Куинджи. Этюд, может быть, или вариант известной работы.
Он улыбнулся.
— Умница. Я тоже так думаю. Помнишь, я говорил, что ко мне из Третьяковки приезжали? Смотрели собрание. Я им про эту картину рассказал, они заинтересовались. Сказали, приедут посмотреть, как только смогут.
— Когда?
— На той неделе обещали. А что?
Я посмотрела в сторону комнаты, где спала свекровь.
— Ничего. Просто… будем надеяться, что она не узнает раньше времени.
День прошёл в странном напряжении. Валентина Ивановна проснулась, выпила чаю, покривилась, что чай не в пакетиках, а заварной, и отправилась гулять по участку. Ходила, заглядывала в сарай, в погреб, даже на чердак пыталась залезть, но лестница была крутая, и она побоялась.
Олег привёз с рынка мясо, и я взялась готовить обед. Дмитрий пытался помогать, но только путался под ногами. Свекровь сидела на крыльце и комментировала:
— А это что за мужик к вам всё ходит? Олег, кажется? Работает на вас? А почему он тогда в дом заходит, как к себе?
— Он друг отца, — ответила я, не оборачиваясь. — Помогает по хозяйству.
— Друг, — хмыкнула свекровь. — Знаем мы этих друзей. Приглядывайся, Алёна, а то уведут твоего профессора вместе с домом.
Я промолчала, только сильнее сжала нож.
К вечеру стало холодать, и мы собрались в доме. Зажгли лампу, сели пить чай. Валентина Ивановна вертела в руках старую чашку и вдруг спросила:
— А что это у вас там на чердаке? Картина какая-то завёрнутая? Я в окошко заглянула, когда мимо проходила, увидела.
У меня внутри всё оборвалось. Николай Сергеевич ответил спокойно:
— Да, старая работа. Пылится много лет. Алёна хочет посмотреть, может, отреставрировать.
— Реставрировать? — свекровь хмыкнула. — Это та самая мазня, которой она училась? И много с этого денег?
— Не в деньгах счастье, — ответил профессор.
— Для кого как, — отрезала Валентина Ивановна. — А можно посмотреть?
Я переглянулась с отцом. Он чуть заметно кивнул.
— Если хотите, — сказала я. — Только осторожно, она старая.
Мы поднялись на чердак. Я развернула простыню, и свекровь уставилась на картину. В свете маленькой лампочки пейзаж казался особенно красивым — золотой закат, тёмная река, дальний лес.
— Красиво, — нехотя признала она. — Но старая же, вся в трещинах. Кому такое нужно?
— Коллекционерам, — ответил Николай Сергеевич. — Иногда такие вещи стоят очень дорого.
Валентина Ивановна резко повернулась к нему.
— Дорого? Это сколько?
— Трудно сказать. Нужна экспертиза.
Она ещё раз посмотрела на картину, и в глазах её мелькнуло что-то новое. Жадность. Я это сразу увидела.
— И кто будет делать экспертизу?
— Люди из Москвы обещали приехать, — спокойно сказал профессор. — На той неделе.
Больше она ничего не спросила. Но я чувствовала, как в ней закипают мысли. Весь вечер она молчала, только поглядывала на меня, на отца, на картину.
А ночью я не спала опять. Лежала и думала: что будет, когда приедут эксперты? Что будет, если картина окажется ценной? И главное — что сделает свекровь, когда узнает?
Утром я вышла на крыльцо и увидела Валентину Ивановну. Она стояла у забора и разговаривала с какой-то женщиной. Я присмотрелась — это была сестра Зинаиды Петровны, местная сплетница. Они о чём-то оживлённо беседовали, поглядывая в сторону нашего дома.
Завидев меня, свекровь быстро попрощалась и пошла к крыльцу.
— Доброе утро, — сказала она с неожиданной улыбкой. — А я вот с местными знакомлюсь. Хорошая женщина, всё про всех знает. Рассказала мне про вашего Олега. Интересная у него биография, оказывается. Из института его выгнали когда-то за что-то. Вы в курсе?
— Я знаю, что он хороший человек, — ответила я. — И отцу помогает.
— Ну-ну, — протянула свекровь. — Хороший. Только хороших, знаешь, не выгоняют.
Я ничего не ответила. Прошла в дом и долго стояла у окна, глядя, как она снова кружит по участку, заглядывает в сарай, трогает замки, оценивает, прикидывает. И вдруг я поняла, что Олег был прав. Оставаться здесь нельзя. Нужно что-то делать. Но что? Как выгнать ту, которая приехала как гостья и пока ничего плохого не сделала?
За обедом Валентина Ивановна была подозрительно весела. Шутила, расспрашивала Николая Сергеевича о его работе, о коллекции, о том, что ещё хранится в доме. Профессор отвечал сдержанно, но вежливо.
— А вы, я слышала, иконы собирали? — спросила свекровь. — Старинные? Они же тоже денег стоят, наверное?
— Есть немного, — кивнул Николай Сергеевич. — Для души, не для продажи.
— Для души — это хорошо, — улыбнулась Валентина Ивановна. — А я вот всё думаю: может, нам с Димой тоже переехать в деревню? Дом продадим, купим здесь что-нибудь. Рядом с вами будем.
Я поперхнулась чаем. Дмитрий удивлённо посмотрел на мать.
— Мам, ты серьёзно?
— А почему нет? — она пожала плечами. — Места тут красивые, воздух чистый. И семья рядом. Алёна вон по дому поможет, отец её нас уму-разуму научит.
Я смотрела на неё и видела, как она врёт. Каждым словом, каждой улыбкой. Она не хочет жить в деревне. Она хочет быть рядом, чтобы ничего не упустить. Чтобы, когда приедут эксперты, быть тут, первой.
После обеда я отозвала Дмитрия в сторону.
— Ты понимаешь, что она затевает? — спросила я шёпотом.
— Она просто хочет помириться, — ответил он неуверенно.
— Дима, она вчера по телефону говорила с Зинаидой Петровной. Я слышала. Она про дом спрашивала, про то, кому что принадлежит. Ей не мы нужны, ей наследство нужно.
Дмитрий побледнел.
— Ты уверена?
— Я своими ушами слышала.
Он молчал долго. Потом взял меня за руку.
— Я поговорю с ней. Сегодня же. Пусть уезжает.
— Она не уедет, — покачала я головой. — Теперь уже не уедет. Пока не узнает, сколько стоит та картина.
Вечером Дмитрий ушёл с матерью в сад. Я видела в окно, как они разговаривали, как она размахивала руками, как он пытался ей что-то доказать. Потом она повернулась и пошла к дому, а он остался стоять у старой яблони.
Она вошла, даже не взглянув на меня, прошла в свою комнату и закрыла дверь. А через минуту оттуда донёсся её голос — она снова говорила по телефону:
— Да, Зина, всё под контролем. Остаюсь пока. Тут, кажется, что-то намечается. Картина какая-то старая. Если она дорогая, то мы своё не упустим. Дима — дурак, он ничего не понимает, но я всё устрою. Не в первой.
Я стояла в коридоре и слушала. И вдруг почувствовала, что больше не боюсь. Вместо страха пришла злость. Холодная, спокойная, решительная.
Я пошла на кухню, где Николай Сергеевич читал книгу, и села напротив.
— Пап, — сказала я тихо. — Звони своим из Третьяковки. Пусть приезжают как можно скорее.
Он посмотрел на меня поверх очков.
— Думаешь, пора?
— Думаю, да. И чем скорее, тем лучше.
Он кивнул и отложил книгу. А я смотрела в окно на тёмный сад и думала о том, что завтрашний день будет непростым. Очень непростым.
Утро началось с дождя. Он барабанил по крыше, стекал по стёклам, размывал очертания сада за окном. Я сидела на кухне, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и смотрела, как Валентина Ивановна наводит порядок в своей комнате — доносилось громыхание чемодана, перестановка вещей, её недовольное бормотание.
Николай Сергеевич ушёл встречать гостей на остановку. Олег повёз его на своём уазике ещё затемно. Дмитрий спал на диване в моей комнате — я так и не пустила его в кровать, сказала, что не готова. Он не спорил, только вздыхал во сне и ворочался.
За окном заурчал мотор. Я выглянула — уазик Олега въехал во двор, из него вышли трое: Николай Сергеевич, незнакомый мужчина в длинном пальто и женщина в строгом костюме, с портфелем в руках. Оба выглядели городскими, важными, не здешними.
Я выскочила на крыльцо, накинув платок. Дождь тут же принялся мочить волосы, но я не замечала.
— Пап, это они?
— Они, дочка, — Николай Сергеевич улыбнулся. — Знакомься, это Андрей Петрович, заведующий отделом живописи, а это Елена Михайловна, эксперт-оценщик.
Мужчина в пальто кивнул, женщина протянула мне руку — сухую, прохладную.
— Нам Николай Сергеевич писал о вашей находке. Очень заинтересовались. Покажете?
— Да, конечно, проходите, — я засуетилась, приглашая их в дом. — Сейчас, только чайник поставлю, с дороги же…
— Не надо чая, — Андрей Петрович улыбнулся, но глаза у него остались серьёзными. — Сначала дело. Мы, если честно, всю ночь не спали, так хотелось посмотреть.
Из своей комнаты вышла Валентина Ивановна. Увидела гостей, замерла на пороге, окинула их быстрым цепким взглядом — пальто, костюм, портфель, важный вид. И сразу нацепила на лицо приветливую улыбку.
— Ой, а это кто к нам пожаловал? Гости дорогие? А я и не знала, что у нас сегодня приём.
— Это эксперты, мама, — Дмитрий вышел из моей комнаты, заспанный, взлохмаченный. — Из Москвы. По поводу картины.
— Эксперты? — голос Валентины Ивановны дрогнул. — Ах да, картина. Конечно, конечно. Проходите, гости дорогие, я сейчас чай организую.
Она засуетилась, забегала по кухне, загремела посудой. Я видела, как она то и дело поглядывает на лестницу, ведущую на чердак, и в глазах её горит тот самый огонь, который я уже научилась узнавать.
— Мы на чердаке устроим осмотр, — сказал Николай Сергеевич. — Там свет хороший, и места достаточно. Алёна, принеси лампу побольше.
Я метнулась в кладовку, нашла старую керосиновую лампу, которую мы зажигали, когда свет отключали, и полезла на чердак. За мной поднялись гости, Николай Сергеевич, Олег. Дмитрий остался внизу с матерью.
На чердаке пахло пылью, сухими травами и старым деревом. Андрей Петрович и Елена Михайловна подошли к картине, и я развернула простыню. Они замерли.
Тишина стояла такая, что было слышно, как дождь барабанит по крыше. Эксперты смотрели на полотно, и я видела, как меняются их лица. Андрей Петрович достал из кармана лупу, приблизился к холсту, стал рассматривать подпись. Елена Михайловна включила мощный фонарик и водила лучом по поверхности, изучая кракелюры, мазки, структуру красок.
— Ну что? — не выдержала я.
Андрей Петрович выпрямился, снял очки, протёр их платком.
— Предварительно… да. Очень похоже на этюд Куинджи к известной картине. Мы ищем эту работу уже лет двадцать. Считалось, что она утеряна. Николай Сергеевич, откуда она у вас?
— От отца, — профессор пожал плечами. — Он коллекционировал. Я думал, просто копия, пылилась тут много лет. А Алёна приехала, посмотрела, сказала, что, возможно, подлинник. Я и позвонил вам.
— Правильно сделали, — Елена Михайловна убрала фонарик. — Нужна полная экспертиза. Спектральный анализ, изучение провенанса. Но уже сейчас я могу сказать с вероятностью девяносто процентов — это работа мастера.
У меня подкосились ноги. Я прислонилась к стене.
— Сколько… сколько это может стоить?
Андрей Петрович посмотрел на Елену Михайловну, та чуть заметно кивнула.
— Если подтвердится подлинность, на международных аукционах такие вещи уходят от полутора миллионов долларов и выше. Это уникальная находка.
Я не успела ничего сказать. Снизу донёсся грохот, и на чердак влетела Валентина Ивановна. Раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с подносом в руках, на котором стояли чашки с чаем.
— Чайку горяченького! — пропела она, ловко лавируя между ящиками. — С дороги-то небось замёрзли? Кушайте, гости дорогие!
Она поставила поднос на старый сундук и уставилась на картину.
— А это та самая? Красивая, да. И сколько же она стоит, если не секрет?
— Мы ещё не определили, — сухо ответил Андрей Петрович.
— А вы определите, определите, — закивала свекровь. — Я тут, между прочим, тоже не чужая. Мать мужа Алёны. Мы теперь одна семья, всё общее. Так что, если что, я тоже в курсе должна быть.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает гнев. Одна семья. Общее. Она уже всё поделила, уже прикинула, сколько ей достанется.
— Валентина Ивановна, — сказала я как можно спокойнее. — Может, вы пока внизу подождёте? Это профессиональный разговор.
— А что я, помешаю? — она обиженно поджала губы. — Я тихонько посижу, послушаю. Мне интересно.
Олег шагнул вперёд, заслоняя картину.
— Женщина, вы бы шли отсюда. Не мешайте людям работать.
— А ты кто такой, чтобы мне указывать? — взвилась свекровь. — Мужик на подхвате, из института выгнанный! Молчал бы лучше!
— Мама! — Дмитрий появился на лестнице. — Иди вниз. Немедленно.
— Что? — она уставилась на сына, не веря своим ушам. — Ты на кого голос повышаешь? Я тебе мать!
— Ты мешаешь. Люди приехали работать. Иди.
На секунду мне показалось, что она сейчас ударит его. Но она только сверкнула глазами, развернулась и, громко топая, спустилась вниз.
Дмитрий посмотрел на меня, и в глазах его я увидела то, чего не видела никогда раньше. Твёрдость.
— Простите, — сказал он гостям. — Продолжайте.
Эксперты переглянулись, но промолчали. Елена Михайловна достала из портфеля какие-то приборы, начала замерять, фотографировать, записывать. Мы с отцом стояли в стороне, боясь дышать.
Внизу хлопала дверь, гремела посуда. Валентина Ивановна не успокаивалась — я слышала, как она ходит по комнатам, что-то бормочет, выдвигает ящики.
Олег вышел следом за ней — на всякий случай.
Через час эксперты закончили. Спустились вниз, сели за стол на кухне. Николай Сергеевич разлил чай. Валентина Ивановна тут же примостилась рядом, всем своим видом показывая, что она тоже участник.
— Ну что, голубчики? — спросила она, не выдержав паузы. — Сколько нашли?
Андрей Петрович посмотрел на меня.
— Алёна, это ваша находка. Вам и решать, как с этим быть. Но предварительно мы можем сказать: работа подлинная. Куинджи, этюд к картине «Ночь на Днепре». Очень редкий, очень ценный. Мы бы хотели предложить вам сотрудничество с музеем. Разумеется, на коммерческой основе. Вы передаёте картину нам, мы выплачиваем компенсацию. Или, если хотите, можете выставить на аукцион. Но тогда есть риск, что она уедет за границу.
Я смотрела на него и не могла поверить. Картина, которая пылилась на чердаке, стоила таких денег. Деньги, о которых я никогда не мечтала. Которые могли изменить всё.
— А сколько именно? — подал голос Дмитрий.
— Если говорить о компенсации от музея, мы можем предложить около двух миллионов долларов. На аукционе может быть и больше.
Валентина Ивановна ахнула. Прижала руки к груди, закатила глаза.
— Господи! Два миллиона! Дима, ты слышишь? Два миллиона долларов!
— Слышу, мама.
— Это же… это же мы квартиру новую купим, машину, бизнес расширим… Да мы теперь богатые!
Она вскочила, заметалась по кухне.
— Надо срочно всё оформлять! Алёна, ты слышишь? Это же наш шанс! Ты должна всё правильно сделать. Кому продавать, как продавать. Я помогу, я в делах разбираюсь.
Я смотрела на неё и вдруг всё поняла. Всё до капли. Её приезд, её улыбки, её попытки помириться — всё это было ради одного момента. Ради денег, которые, как она думала, теперь станут общими.
— Валентина Ивановна, — сказала я тихо. — Это не наши деньги. Это мои.
Она замерла. Повернулась медленно, и лицо её вытянулось.
— Как это твои? Ты замужем за моим сыном. Всё, что твоё, — наше. Общее.
— Это картина моего отца, — я кивнула на Николая Сергеевича. — Она принадлежала его семье много лет. Я только нашла её. И если она будет продана, деньги пойдут туда, куда скажет отец.
— Твой отец? — Валентина Ивановна засмеялась, но смех вышел нервным, срывающимся. — Да он старик, он не понимает ничего! Он же тебе не родной! Ты ему кто? Никто! Приёмыш! Он тебе эти деньги не отдаст!
— Отдам, — спокойно сказал Николай Сергеевич. — Потому что Алёна мне как дочь. И все эти годы была единственным родным человеком. Картина теперь её. Я так хочу.
— Вы с ума сошли! — закричала свекровь. — Это же миллионы! Вы не имеете права!
— Имею, — профессор поднялся. — Это моя собственность. И я распоряжаюсь ею, как хочу.
— Дима! — Валентина Ивановна бросилась к сыну. — Скажи им! Ты муж! Ты имеешь право на половину!
Дмитрий посмотрел на мать, потом на меня. Я видела, как тяжело ему даётся это мгновение. Вся его жизнь, все годы под материнским каблуком — и этот выбор, который должен был случиться давно.
— Нет, мама, — сказал он тихо, но твёрдо. — Это не моё. Это Алёны. И её отца. Я здесь ни при чём.
— Ты… ты что несёшь? — она схватила его за грудки. — Ты понимаешь, от чего отказываешься? Мы же всё потеряем!
— Мы? — Дмитрий мягко убрал её руки. — Мама, у нас с тобой нет ничего общего. У меня теперь своя семья. С Алёной. А ты… ты поезжай домой. Тебе здесь не место.
Валентина Ивановна отшатнулась, будто он ударил её. Стояла посреди кухни, переводя взгляд с меня на сына, на профессора, на Олега, который молча курил у порога.
— Вы… вы все… — прошептала она. — Да я… да вы пожалеете!
Она рванула в свою комнату, и через минуту оттуда донеслись звуки выдвигаемых ящиков, шуршание, грохот чемодана.
Мы молчали. Андрей Петрович и Елена Михайловна сидели с каменными лицами, делая вид, что ничего не происходит. Николай Сергеевич налил себе ещё чаю. Дмитрий подошёл ко мне, взял за руку.
— Прости меня, — сказал он. — За всё. Я дурак был. Долго был дураком.
Я посмотрела на него. На его усталые глаза, на ранние морщинки у рта, на то, как он сжимает мою руку, будто боится потерять.
— Посмотрим, — ответила я. — Время покажет.
Через полчаса Валентина Ивановна вышла из комнаты с чемоданом. Лицо её было перекошено, губы сжаты в тонкую линию. Она прошла мимо нас, даже не взглянув, и направилась к выходу.
— Мама, — окликнул Дмитрий. — Я позвоню.
Она остановилась у двери, не оборачиваясь.
— Не надо звонить. Можешь не приезжать вообще. Нет у меня больше сына.
И вышла. Дверь хлопнула так, что задребезжали стёкла.
Мы слышали, как она идёт по дорожке, как открывается калитка, как стихают шаги. А потом Олег выглянул в окно и сказал:
— Такси вызвала. Стоит, ждёт.
Я подошла к окну. Валентина Ивановна стояла у калитки с чемоданом, и дождь хлестал её по лицу, но она не пряталась, не накрывалась. Стояла столбом и смотрела в сторону дороги. А потом медленно повернула голову и посмотрела на дом. Даже отсюда, сквозь пелену дождя, я видела её взгляд — полный ненависти и жадности, которую она так и не смогла утолить.
— Уехала, — сказал Олег, когда такси скрылось за поворотом.
Мы вернулись на кухню. Андрей Петрович допил чай и поднялся.
— Мы, пожалуй, поедем. Оформим предварительные документы, свяжемся с вами на неделе. Алёна, Николай Сергеевич, спасибо за доверие. Это большая удача для музея.
— И для нас, — улыбнулся профессор. — Но главное, что работа не пропадёт, попадёт в хорошие руки.
Эксперты уехали. Олег пошёл закрывать кур во дворе. Дмитрий остался на кухне, не зная, куда себя деть. Я поднялась к себе в комнату, села на кровать и долго смотрела на дождь за окном.
Потом пришёл Николай Сергеевич. Сел рядом, положил руку на плечо.
— Ну что, дочка, — сказал он. — Как ты?
— Не знаю, пап. Всё так быстро. Картина, деньги, она… Я не думала, что так всё обернётся.
— Жизнь, она такая, — он вздохнул. — Никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. Главное, что ты теперь свободна.
— Свободна?
— От неё. От всего этого. От прошлого. Теперь ты сама решаешь, как жить. С Димой или без. С деньгами или без. Твоя жизнь.
Я посмотрела на него. На его добрые усталые глаза, на руки в старческих пятнах, которые так много сделали для меня.
— Спасибо тебе, папа. За всё.
— За что ты меня благодаришь? — он улыбнулся. — Я просто жил. И ты живи. Радуйся. Это самое главное.
Вечером, когда стемнело, я вышла на крыльцо. Дождь кончился, небо прояснилось, и в разрывах туч зажглись первые звёзды. Дмитрий стоял у забора, курил, хотя раньше никогда не курил.
— Ты курить начал? — спросила я, подходя.
— Нервничаю, — он бросил окурок, раздавил ногой. — Алёна, я всё понимаю. Ты можешь меня не простить. Я заслужил. Но я хочу остаться. Не из-за денег, ты же знаешь. Я вообще о них не думал. Я просто… я без тебя не могу.
Я смотрела на него и вспоминала всё. Как он стоял в дверях, боясь шагнуть. Как предал меня, оставив одну с чемоданами. И как потом приехал, как пытался защитить, как выбрал меня в конце.
— Оставайся, — сказала я. — Но знай: если ты снова… если она снова…
— Не будет, — перебил он. — Клянусь. Я взрослый человек. Пора уже начинать жить своей головой.
Мы стояли у забора, глядя на звёзды. Где-то вдалеке лаяли собаки, пахло мокрой листвой и дымом из печных труб.
— А картина? — спросил Дмитрий. — Что с ней делать будешь?
— Не знаю, — честно ответила я. — Деньги большие. Но они не главное. Главное — чтобы отец был доволен. И чтобы эта работа попала туда, где её оценят по-настоящему.
— В музей, значит?
— Наверное. Пусть люди смотрят. Пусть радуются.
Дмитрий взял меня за руку.
— Ты удивительная, Алёна. Я всегда это знал. Просто не умел ценить.
Я не ответила. Просто стояла и смотрела на небо. И думала о том, что всё, что случилось, случилось не зря. Что иногда нужно потерять всё, чтобы обрести себя.
Из дома вышел Олег, надевая куртку.
— Я пойду, — сказал он. — Завтра с утра дрова надо колоть. А вы отдыхайте.
— Олег, — окликнула я. — Спасибо тебе. За всё.
Олег кивнул и пошёл к калитке. На пороге остановился, обернулся.
— Ты это… держись. И за ним приглядывай, — он кивнул на Дмитрия. — Мужик он неплохой, только мягкий. Но если рядом с тобой будет, может, и окрепнет.
И ушёл в темноту.
Ночью мы сидели на кухне втроём: я, Дмитрий и Николай Сергеевич. Пили чай, говорили о всякой ерунде, смеялись. И я вдруг поймала себя на мысли, что уже много лет не была так спокойна и счастлива.
— А знаешь, дочка, — сказал профессор, отставляя кружку. — Я ведь боялся за тебя. Когда ты уехала в город, когда замуж вышла. Думал, сломают тебя. А ты вон какая — гнёшься, но не ломаешься.
— Это ты меня таким воспитал, папа.
— Нет, — он покачал головой. — Это ты сама. Просто у тебя стержень есть. А стержень — это главное. Без него человек как былинка, куда ветер подул, туда и согнулся.
Он посмотрел на Дмитрия, и в этом взгляде было что-то новое — не осуждение, а надежда.
— А ты, Дмитрий, береги её. Она у нас одна такая. И если обидишь — я хоть и старый, а достану.
Дмитрий улыбнулся, но в глазах у него была серьёзность.
— Я понял, Николай Сергеевич. Не обижу.
Мы сидели допоздна, пока свеча не догорела до основания. А потом разошлись по комнатам. И засыпая, я слышала, как за окном шумит ветер, как поскрипывает старый дом, и чувствовала себя в полной безопасности.
Утром позвонили из Москвы. Андрей Петрович подтвердил: экспертиза завершена, картина подлинная. Музей готов заключить договор. Сумма компенсации — два миллиона двести тысяч долларов.
Николай Сергеевич долго смотрел на бумаги, которые мы распечатали на старом принтере, потом подписал и подвинул мне.
— Всё, дочка. Твоя картина, твои деньги. Делай, что хочешь.
Я взяла ручку, но вдруг замерла.
— Пап, а давай половину в музей отдадим? На реставрацию, на какие-нибудь программы. Чтобы память о тебе осталась.
Он удивился.
— Ты серьёзно?
— Вполне. Мы и так будем не бедные. А так — хорошее дело сделаем.
Дмитрий, стоявший рядом, кивнул.
— Я поддерживаю. Это правильно.
Николай Сергеевич смотрел на меня, и на глазах его блестели слёзы.
— Алёна… ты даже не представляешь, как я горжусь тобой. Не из-за денег. Из-за того, что ты человеком осталась.
Я обняла его крепко-крепко.
— Это ты меня таким человеком сделал, папа. Спасибо тебе.
А за окном светило солнце. Впервые за много дней. И сад стоял золотой, в последних осенних листьях. И жизнь казалась такой простой и понятной, какой не была никогда раньше.
Валентина Ивановна больше не звонила. Дмитрий сам ездил в город, забрал свои вещи, уволился с работы. Мы решили остаться в деревне хотя бы на год — отцу нужна была помощь, да и нам самим здесь нравилось.
Картину увезли в Москву через месяц. На прощание мы сфотографировались с ней все вместе — я, папа Коля, Дмитрий и Олег. Фотография теперь висит в рамке на стене, рядом с той старой, где мы с отцом, когда я была маленькой.
И каждый раз, глядя на неё, я вспоминаю тот день, когда стояла под дождём с чемоданами и думала, что жизнь кончена. А она только начиналась. Настоящая жизнь. Без лжи, без корысти, без лицемерия. С теми, кто действительно любит и кому ничего не нужно, кроме тебя самой.