В квартире Енотовых пахло надвигающейся бурей и немного — ванильным сахаром. Оля Енотова, женщина с терпением буддийского монаха и практичностью заведующей складом, стояла у плиты. Она пекла пирог. Не потому что хотела, а потому что это был единственный способ занять руки, чтобы не начать жестикулировать ими перед лицом свекрови.
Инга Петровна Енотова прибыла с инспекцией ровно в одиннадцать ноль-ноль. Она вошла в квартиру, как ледокол «Ленин» входит в вечные льды: мощно, неотвратимо и с чувством собственного исторического значения.
— Оля, деточка, — начала Инга Петровна, проводя пальцем по корешкам книг в гостиной. — Я, конечно, молчу. Я могила. Но у тебя на Чехове такой слой пыли, что Антон Павлович, наверное, уже второй раз умер. От стыда.
Оля глубоко вздохнула. Вдох-выдох. Вадим, её муж, сидел на диване и притворялся частью обивки. У него был уникальный дар: в присутствии мамы он умел становиться прозрачным, сливаясь с обоями в цветочек.
— Инга Петровна, это не пыль, — отозвалась Оля, переворачивая тесто. — Это культурный слой. Мы сохраняем атмосферу старины.
Свекровь поджала губы, накрашенные помадой цвета «тревожный кирпич». Ей было не до шуток. На повестке дня стоял вопрос государственной важности: её семидесятилетие. Юбилей. Рубикон, который нужно было перейти так, чтобы вся родня от Саратова до Владивостока еще десять лет вздрагивала от восхищения.
— Значит так, — Инга Петровна села за кухонный стол, отодвинув солонку так, будто она оскорбляла её эстетические чувства. — Я всё решила. Никаких домашних посиделок. Я вам не какая-нибудь пенсионерка с лавочки, чтобы салаты в тазиках нарезать. Гулять будем в ресторане «Золотой Фазан».
При слове «ресторан» Вадим вздрогнул и вышел из режима маскировки.
— Мам, «Фазан»? Это же дорого... И там музыка орет так, что котлеты на вилке подпрыгивают.
— Вадик! — голос матери зазвенел сталью. — Мне семьдесят лет! Семьдесят! Я всю жизнь на заводе, я вам квартиру выбивала, я ночей не спала, когда у тебя диатез был! А теперь ты хочешь мать в забегаловку отправить? Или дома посадить? Чтобы я опять у плиты стояла?
— Почему вы? — тихо спросила Оля. — Я бы наготовила. И холодец, и мясо по-французски...
— Оля, не смеши мои тапочки, — отмахнулась свекровь. — Твое мясо по-французски — это, конечно, съедобно, если очень голодный. Но я хочу уровень. Скатерти. Официанты в бабочках. Живая музыка. Я уже список гостей составила. Тридцать пять человек.
Оля мысленно перекрестилась. Тридцать пять. В «Золотом Фазане» средний чек был такой, что на эти деньги можно было купить подержанные «Жигули» и уехать на них в закат.
— И самое главное, — Инга Петровна понизила голос до заговорщического шепота. — Подарки. Зинаида Михайловна, ну, ты знаешь, из второго подъезда, та, у которой внук оболтус, так вот... Ей дети на юбилей подарили золотой гарнитур. С рубинами. Серьги — во! Кулон — во! Она теперь ходит, как новогодняя елка, вся сияет. Я подумала... Чем я хуже Зинки? Я ведь, слава богу, сына вырастила, образование дала.
Вадим побледнел. Он знал этот тон. Это был тон «хочу Луну с неба, и чтобы она была в подарочной упаковке».
— Мам, золото сейчас... цены кусаются, — промямлил он.
— А ты не кусайся в ответ, — парировала мать. — Ты мужчина или кто? Заработаешь. Кредит возьмешь. Матери память нужна. Чтоб я на смертном одре лежала, смотрела на серьги и думала: «Любил меня сын». А не так, как у тети Любы — подарили мультиварку, она в ней теперь кашу варит и плачет.
Вечером того же дня в квартире Енотовых состоялся военный совет.
Оля сидела с калькулятором и смотрела на цифры с ужасом, с каким сапер смотрит на перерезанный не тот провод.
— Вадим, — сказала она. — Мы не потянем.
— Оль, ну юбилей же... — Вадим виновато ковырял вилкой узор на скатерти.
— Юбилей юбилеем, а жить нам на что? У нас ипотека. У нас Антону брекеты ставить надо, у парня зубы в шахматном порядке растут. У меня сапоги просят каши еще с прошлой зимы. Какой гарнитур с рубинами? Это семьдесят тысяч минимум! Плюс банкет — еще полтинник. Мы что, Рокфеллеры?
— Она обидится, — тоскливо сказал Вадим. — Ты же знаешь, она потом год будет мозг чайной ложечкой выедать. «Бросили мать», «сэкономили на святом»...
Оля встала и подошла к окну. За стеклом шумел город, люди спешили домой, и ни у кого из них, наверное, не было такой проблемы, как Инга Петровна с её имперскими амбициями.
— Я придумала, — вдруг сказала Оля. — Золото мы не купим. Это безумие. Мы купим то, что ей реально нужно. Она вечно жалуется на спину, на давление, на то, что окна мыть тяжело. Девятый этаж, страшно, продувает.
— И что? Сиделку наймем?
— Нет. Мы купим робота. Японского мойщика окон. Самый навороченный, последняя модель. Он сам ездит, сам брызгает, сам полирует. Стоит он тридцать тысяч. Это дорого. Это очень хороший подарок. Технологичный. Забота о здоровье.
Вадим почесал затылок.
— Ну... Логично. Спина у неё и правда болит. А робот — это современно. Может, прокатит? Скажем, нанотехнологии, всё такое.
— Прокатит, — твердо сказала Оля. — Потому что брать кредит на побрякушки, когда у нас в ванной плитка отваливается, я не дам. Точка.
День Икс настал в субботу. Ресторан «Золотой Фазан» встретил гостей запахом тяжелых портьер, которые не стирали со времен перестройки, и ароматом кухни, где явно злоупотребляли майонезом. Интерьер был в стиле «дорого-богато»: лепнина из пенопласта, позолоченные рамы и ковры, в которых можно было потерять небольшую собаку.
Инга Петровна восседала во главе стола как Екатерина Вторая перед фаворитами. Прическа — монументальная конструкция, скрепленная литром лака «Прелесть», платье с люрексом переливалось всеми цветами радуги, на шее — нитка фальшивого жемчуга (пока фальшивого, как она надеялась).
Гости — пестрая толпа родственников и подруг — уже изрядно разгорячились.
Тетя Люба (та самая, с мультиваркой) громко рассказывала, как лечила радикулит лопухом.
Зинаида Михайловна, главная конкурентка именинницы, сидела с выражением лица ресторанного критика, оценивая заливное. На ней, кстати, были те самые рубины, которые и запустили этот маховик зависти.
— Дорогие гости! — зычно крикнула тамада, женщина необъятных размеров в костюме цыганки. — А теперь — самое сладкое! Подарки для нашей королевы!
Началось шествие с дарами.
Подруги из хора ветеранов вручили конверт и спели «Ой, цветет калина».
Двоюродный брат из деревни привез банку меда и пуховый платок. Инга Петровна приняла это благосклонно, хотя мед явно планировала передарить.
Зинаида Михайловна подарила набор сковородок с таким видом, будто вручала ключи от «Мерседеса».
— Чтобы жарилось, но не пригорало! Как твоя жизнь, Инга! — ядовито поздравила она.
Наконец, очередь дошла до сына.
Вадим встал, поправил галстук, который душил его, как удав. Оля встала рядом, держа в руках большую, красивую коробку, обернутую в золотую бумагу с бантом.
— Мамочка, — начал Вадим, и голос его предательски дрогнул. — Мы тебя очень любим. Ты у нас одна. Мы долго думали, что тебе подарить. Здоровье — это главное. Мы хотим, чтобы ты берегла себя, не перетруждалась. Чтобы у тебя было больше времени на отдых, на сериалы, на прогулки...
Инга Петровна подалась вперед. Глаза её хищно блеснули. Размер коробки смущал (для ювелирки великовато), но, может, там шкатулка? А внутри — оно? Золото?
— В общем, это тебе! — Вадим выдохнул.
Оля торжественно поставила коробку перед именинницей.
Инга Петровна, дрожащими от нетерпения пальцами (маникюр был свежий, бордовый), сорвала бант. Разорвала бумагу.
На свет появилась белая коробка. На ней был нарисован футуристичный плоский прибор, ползущий по стеклу, и надписи на непонятном языке с иероглифами.
За столом повисла тишина. Даже тамада перестала трясти бубном.
— Это что? — голос Инги Петровны прозвучал тихо, но отчетливо, как треск ломающегося льда.
— Это робот, Инга Петровна! — бодро, стараясь перекричать звенящую тишину, сказала Оля. — Умный мойщик окон. Последнее слово техники! Вы его на окно прикрепляете, нажимаете кнопочку, и он сам всё моет. И не надо на табуретку лезть, не надо газетами тереть. Он и кафель в ванной может, и зеркала!
Свекровь медленно подняла глаза на сына. В этих глазах плескалась вселенская скорбь.
— Робот? — переспросила она. — Поломойка?
— Ну зачем вы так... Это гаджет. Он стоит почти тридцать тысяч... — попытался оправдаться Вадим.
— Тридцать тысяч? — Инга Петровна вдруг рассмеялась. Смех был страшный, неестественный. — Тридцать тысяч за кусок пластика? Вадим, ты в своем уме? Я просила память! Я просила вещь! А ты мне даришь... швабру с моторчиком?!
Она схватила коробку и с грохотом отодвинула её на край стола, чуть не сбив салат «Мимоза».
— Люди добрые! — Инга Петровна обвела взглядом притихших гостей. — Вы посмотрите на это унижение! Я сына растила, я себе в куске хлеба отказывала! А он мне на семидесятилетие дарит пылесос для форточки!
— Мама, это забота о тебе...
— Забота? — взвизгнула именинница. — Это позор! Зинка вон в золоте сидит, как человек. А я буду с роботом разговаривать? Ну подарок невестка подарила, конечно, дешевый. Такое матери мужа не дарят. Сразу видно её руку. Это она, небось, придумала? Вадик бы сам до такого не додумался, у него душа добрая, широкая. А эта... Экономная!
Оля почувствовала, как лицо заливает краска. Но не стыда. Гнева. Жгучего, холодного гнева. Она вспомнила, как выбирала эту модель, читала отзывы, как отказалась от покупки нового пальто, чтобы хватило денег. Вспомнила, как Вадим занимал пять тысяч у коллеги до зарплаты, чтобы оплатить аванс за этот чертов ресторан.
— Инга Петровна, — тихо сказала Оля. — Этот робот облегчит вам жизнь.
— Да не нужна мне такая жизнь с вашей шваброй! — Инга Петровна демонстративно отвернулась. — Уберите это с глаз моих. Лучше бы ничего не дарили, чем так позориться. Дешевка. Тьфу!
Гости зашушукались. Тетя Люба сочувственно качала головой, глядя на именинницу. Кто-то хихикнул. Вадим стоял красный, как вареный рак, и мечтал провалиться сквозь паркет.
Оля медленно подошла к столу. Взяла отвергнутую коробку. Руки не дрожали.
— Значит, дешевый? — уточнила она. — И не нужен?
— Не нужен! — отрезала свекровь. — Заберите себе. Можете окна мыть и радоваться, как на матери сэкономили. А сейчас давайте пить! Наливайте! За моё многострадальное сердце!
Оля кивнула. Очень спокойно кивнула.
— Хорошо, Инга Петровна. Как скажете.
Она достала телефон, посмотрела на время. Потом повернулась к администратору, который маячил у входа, чувствуя назревающий скандал.
— Молодой человек! — громко позвала Оля. — Подойдите сюда, пожалуйста.
Администратор, парень с усталыми глазами, подошел.
— Вадим, — Оля протянула руку мужу. — Дай чек. Тот, который с предоплатой и финальным расчетом. Мы же полчаса назад всё закрыли, пока гости собирались.
Вадим, ничего не понимая, на автомате достал из кармана сложенную бумажку.
— Вот. А зачем?
Оля взяла чек. Развернула. Пятьдесят две тысячи рублей. Сумма, ради которой они отменили отпуск.
Она демонстративно, медленно, на глазах у всего зала разорвала чек на четыре части.
— Оля! Ты что творишь?! — взвыла Инга Петровна.
— Спокойствие, — Оля улыбнулась. Улыбка вышла хищной. — Администратор, у нас произошла ошибка. Я оплачивала банкет со своей карты. Но так как услуга еще не оказана в полном объеме — горячее не выносили, торт не резали — я требую отмены транзакции. Прямо сейчас.
— Как отмены? — администратор вспотел. — У нас так нельзя...
— Можно. По закону о защите прав потребителей. Либо вы делаете возврат через терминал сейчас, либо я звоню в банк и блокирую операцию как ошибочную или мошенническую. А потом пишу жалобу в Роспотребнадзор о том, что у вас в салате я нашла... ну, скажем, гайку. Поверьте, я найду.
Она блефовала, но так уверенно, что администратор побежал за терминалом.
— Ты что, с ума сошла? — Инга Петровна вскочила, опрокинув бокал с вином. Красное пятно расплылось по скатерти, как кровь убитой атмосферы праздника. — Гости же сидят! Люди голодные!
— Ничего страшного, — ледяным тоном ответила Оля. — Вы, мама, сказали, что мы подарили вам дешевку. Что мы на вас экономим. Так вот, я исправляю ситуацию. Мы забираем свой позорный, дешевый подарок — этого робота. Я сдам его обратно в магазин завтра же, чек у меня есть. Тридцать тысяч вернутся в семью. А деньги за банкет — пятьдесят две тысячи — тоже вернутся мне на карту через минуту.
— А кто платить будет? — завопила тетя Люба с места.
Оля посмотрела на свекровь долгим, пронзительным взглядом.
— А платить будет виновница торжества. Инга Петровна, вы же хвастались, что у вас на «книжке» двести тысяч «гробовых» лежат? И что вы себе ни в чем не отказываете? Вот и прекрасно. Гуляйте на свои. Покажите всем, какая вы богатая и щедрая. А мы, бедные родственники с дешевыми подарками, пойдем. Нам тут не место.
— Вадим! — заорала Инга Петровна, хватаясь за левую сторону груди (сердце было справа, но в пылу драмы она забыла анатомию). — Скажи ей! Уйми свою бабу!
Вадим смотрел то на мать, перекошенную от злобы, то на жену, которая стояла прямая и несгибаемая, как скала. Он вспомнил, как Оля штопала ему носки, чтобы не покупать новые. Как она искала этот ресторан. Как она радовалась роботу, представляя, что у мамы не будет кружиться голова.
— Вадик, если ты уйдешь, ты мне не сын! — добила мать козырем.
И тут Вадим совершил то, чего от него никто не ожидал. Он подошел к столу, взял бутылку водки, налил полную стопку и выпил залпом.
— Знаешь, мам, — хрипло сказал он, занюхав рукавом пиджака. — Оля права. Робот классный. Я бы от такого не отказался. А ты... ты просто зажралась, мам. Извини.
Он взял Олю за руку, другой рукой подхватил коробку с роботом.
— Пошли отсюда, Оль. Тут душно.
Они развернулись и пошли к выходу под гробовое молчание тридцати пяти человек. Вслед им неслось:
— Прокляну! Наследства лишу! Чтоб вам пусто было!
— Счет, пожалуйста, вон той даме в люрексе, — бросила Оля администратору на ходу. — У неё есть деньги. Она богатая.
***
На улице шел мелкий дождь. Он смывал пыль с асфальта и, казалось, смывал остатки терпения, которые копились годами.
Вадим и Оля сели в машину. Старенький «Форд» завелся с пол-оборота, словно тоже хотел поскорее убраться от «Золотого Фазана».
Минут пять ехали в полной тишине. Слышно было только, как работают дворники: вжик-вжик.
— Оль, — наконец подал голос Вадим. — А она правда заплатит? Или нас потом полиция искать будет за неоплаченный счет?
Оля усмехнулась, глядя на дорогу.
— Заплатит. Куда она денется? Перед Зинаидой Михайловной опозориться? Да она почку продаст, но вид сделает, что так и было задумано. Скажет: «Я решила угостить детей, я широкая душа!». Ты же её знаешь. Для неё «что люди скажут» важнее, чем отношения с сыном.
— Это точно, — вздохнул Вадим. — Слушай, ну мы и устроили... Меня аж трясет.
— Тебя трясет от того, что ты впервые в жизни поступил как мужик, а не как мамин пупсик, — жестко сказала Оля, но тут же смягчилась и положила руку ему на колено. — Спасибо тебе. Правда. Я думала, ты там останешься салат доедать.
— Я салат не люблю, — буркнул Вадим. — Я тебя люблю. И вообще... достало. Сколько можно? То не так сидишь, то не так свистишь.
Дома их встретила тишина и пустой холодильник. Праздничный ужин-то планировался в ресторане.
— Ну что, буржуи, — Оля открыла морозилку. — У нас есть пельмени категории «Б» и полбанки лечо. Пир горой!
— Вари! — махнул рукой Вадим. — Под водку пойдет. У нас водка есть? А то я там только одну рюмку успел...
Они сидели на кухне, ели горячие пельмени с уксусом, макая их в лечо, и это было вкуснее любого дефлопе в «Золотом Фазане». Коробка с роботом стояла на стуле, как третий собеседник.
— Слушай, — Оля задумчиво покрутила пельмень на вилке. — А давай его не сдавать?
— Кого? Робота?
— Ну да. Инга Петровна сказала — дешевка. А мне нравится. У нас окна выходят на проспект, пылищи вечно — жуть. Я задолбалась их тереть. Оставим себе?
— А деньги? — спросил Вадим. — Мы же вроде как хотели сэкономить.
— Да черт с ними, с деньгами. Заработаем. Зато у нас будет чистый вид на мир. Без мутных разводов. Символично, не находишь?
— Согласен. Давай распаковывать.
Вечер превратился в испытание новой техники. Робота назвали «Жорик». Он оказался существом старательным и жужжащим. Они прилепили его на балконное стекло, и он принялся ползать, оставляя за собой идеально чистую полосу.
Вадим с Олей сидели с чаем, смотрели на работающего Жорика и хихикали.
— Смотри, как в угол забился, бедняга, — комментировал Вадим. — Прямо как я, когда мама про политику начинает рассуждать.
— Ничего, выберется, — утешала Оля. — У него программа есть.
***
На следующий день телефон Оли раскалился. Звонила тетя Люба. Звонила троюродная сестра из Сызрани. Звонила даже Зинаида Михайловна (видимо, чтобы уточнить детали для пересказа всему двору).
Оля трубку не брала. Вадим вообще отключил телефон. Они объявили себе день тишины.
Новости просочились через соседку по лестничной клетке, Веру Павловну, которая была главным информационным хабом района.
Оля встретила её у почтовых ящиков.
— Ой, Оленька! — Вера Павловна сделала страшные глаза. — Что говорят-то! Вчера Инга Петровна такой концерт дала!
— Да вы что? — притворно удивилась Оля. — Рассказывайте.
— Говорят, она счет оплатила с таким видом, будто купила весь ресторан вместе с поваром! Карту кинула на стол, кричала: «Гуляют все! Я угощаю!». А потом, когда вы ушли, она тост сказала. Мол, молодежь нынче пошла бестолковая, денег у них нет, кредиты душат, вот пришлось матери раскошелиться, чтобы детей накормить. Спасительница, говорит, я.
Оля рассмеялась в голос.
— Ну, кто бы сомневался! Имидж — всё.
— Но это еще не всё, — понизила голос соседка. — Она потом с Зинаидой Михайловной поругалась. Зинаида ей сказала, что робот — вещь хорошая, и зря она его выбросила. А Инга ей: «Ты в золоте ничего не понимаешь, тебе лишь бы тряпкой махать». В общем, чуть до драки не дошло, их баянист разнимал.
***
Прошла неделя. Оля и Вадим жили в блаженном спокойствии. Никто не звонил с требованием привезти картошку, никто не критиковал цвет штор. Тишина.
Они даже начали ремонт в ванной — своими силами, потихоньку отбивали старую плитку под бодрое жужжание робота Жорика, который драил зеркала.
А в среду вечером телефон Вадима пискнул. СМС.
Он посмотрел на экран и изменился в лице.
— Оль... Подойди.
Оля вытерла руки от штукатурки и заглянула в телефон. Сообщение от банка.
«Зачисление перевода: 30 000 RUB. Сообщение от отправителя: Подавитесь своей шваброй. Купите себе совести. Мама».
Оля смотрела на экран минуту. Потом перевела взгляд на Вадима. Потом на Жорика, который мирно ползал по кафелю. И начала хохотать. Она смеялась до слез, до икоты, сползая по стене на пол.
— Вадик! Ты понял? — сквозь смех выдавила она. — Она вернула деньги! Гордость! Гордость не позволила ей оставить подарок «бесплатным». Она его как бы «купила», но отказалась брать!
— Это гениально, — Вадим тоже заулыбался. — То есть, у нас есть робот, и у нас есть деньги за робота?
— Именно! И еще мы сэкономили пятьдесят тысяч на банкете. Итого — мы в плюсе на восемьдесят штук! Вадим, это лучший бизнес-проект в моей жизни!
— И что делать будем с этими деньгами? — спросил муж, глядя на свалившееся богатство. — Вернуть ей?
Оля вытерла слезы и стала серьезной.
— Еще чего. Вернешь — обидишь еще сильнее. Она же этим жестом показала, что она «выше этого». Если вернем — значит, не приняли её «благородство». Нет уж. Деньги оставляем. Это моральная компенсация.
Она обвела взглядом обшарпанную ванную.
— Знаешь что? Этих тридцати тысяч как раз хватит на ту итальянскую плитку, на которую я облизывалась, но жалела денег. Купим плитку. Будем мыться и вспоминать мамину щедрость.
С Ингой Петровной они не общались полгода. Свекровь демонстративно страдала, рассказывая всем, что сын её бросил, а невестка — ведьма, околдовавшая мальчика. Родственники слушали, кивали, ели её пироги, но между собой шептались, что Инга перегнула палку. Уж больно счастливыми выглядели Енотовы, когда их видели в городе.
Примирение произошло случайно и очень по-бытовому. В октябре у Инги Петровны сломался смеситель на кухне. Вода хлестала так, что грозила затопить ту самую Зинаиду Михайловну снизу. Сантехник из ЖЭКа был пьян и неуловим.
Гордость боролась с паникой ровно пять минут. Потом Инга Петровна набрала номер сына.
— Вадим, — голос был сухой и деловой, как будто они расстались вчера. — У меня потоп. Приезжай.
Вадим посмотрел на Олю. Оля кивнула.
— Езжай. Трубы не виноваты.
Он починил кран. Потом выпил чаю на кухне. Мама молчала про юбилей. Вадим молчал про робота.
— Худой ты какой-то стал, — наконец буркнула она. — Оля совсем не кормит?
— Кормит, мам. Мы плитку положили. Итальянскую. Красивая.
— Итальянскую... — хмыкнула Инга Петровна. — Ну хоть что-то приличное в доме появилось.
Когда Вадим уходил, она сунула ему в карман банку малинового варенья.
— От кашля. А то ходишь без шапки.
Это был знак. Мир восстановлен. Худой, шаткий, но мир.
А робот Жорик так и остался жить у Енотовых. Он стал членом семьи. И каждый раз, когда он начищал окно до солнечного блеска, Оля смотрела на улицу и думала: «А все-таки, спасибо Инге Петровне. Если бы не её королевские замашки, мы бы так и жили с грязными окнами и старой плиткой. Великая женщина. Стимул прогресса!»
И шла пить чай. Из новой кружки. Потому что старую, со сколом, она наконец-то выбросила. Жизнь слишком коротка, чтобы пить из битой посуды и терпеть чужие капризы.
Оля тогда ещё не подозревала, что через месяц именно этот презренный робот спасёт Инге Петровне жизнь. А свекровь поймёт, что самый дорогой подарок – не тот, что в золоте, а тот, что сделан с любовью. Но какую цену придётся заплатить за это прозрение?
Конец первой части. Читайте продолжение – история только начинается! Продолжение, 2 часть...