С актрисой "Мастерской Петра Фоменко" Полиной Агуреевой мы встретились после громкой премьеры ее спектакля "О любви". В тот день в театре шла "Бесприданница", в которой Агуреева не первый год играет главную героиню. Через несколько часов в финале этого спектакля ее непонятая и обманутая героиня выкрикнет: "Я любви искала и не нашла. Ее нет на свете, нечего и искать!" - а Цыганов, он же несбывшийся жених Карандышев, избавит ее от душевных мук. Но это у Островского.
А говорим мы "О любви", где рефлексирующие интеллигенты в одном спектакле с мужиками из разных пьес и рассказов Чехова. Подзаголовок к этой постановке многообещающий: "5 пудов любви, 22 несчастья, 33 истерики".
В какую сторону ни повернись - любовь запутывает все. Или распутывает?
Важно вот что: это уже третья режиссерская работа Агуреевой, прозвеневшая на Зимнем фестивале Юрия Башмета. Первыми были "Живые и мертвые". Затем "Соборяне". За солдатами Симонова - праведники Лескова. И теперь - тоскующие чеховские герои. На первый взгляд - ну ничего же общего. А между тем все три спектакля связывает ниточка - и судьбы каждого, и наша общая история в конце концов зависят от того, любили мы по-настоящему или "любили мимо" (как сказала режиссер). Как так? - об этом мы Полину Агурееву и расспросили.
Читайте "Российскую газету" в Max - подписаться
Вокруг героя вашего спектакля, чеховского Платонова, все женщины готовы на все. Но все напрасно: то ли он мимо любви, то ли любовь мимо него. В пьесе у Чехова он даже удивлялся сам себе - вроде и взяток не берет, и не ворует, и жены не бьет, и мыслит порядочно, а негодяй, "необыкновенный негодяй". Мне почему-то показалось: ведь таких полно вокруг, чем это не сегодняшний портрет среднестатистического современника. Кругом полно людей, которые уткнулись в мониторы и смартфоны и плохого ничего не делают, и просто сами по себе страдают от ужасно неприятных обстоятельств жизни. Им постоянно плохо - отчего?
Полина Агуреева: Платонов скорее несчастный, потерявший себя человек, предавший себя, свою молодость, свои идеи, свою любовь. Банальный человек. Банальность - это когда элементарное событийное движение жизни берет над тобой верх, а не ты сам делаешь осознанный и ответственный выбор.
Единственное, чем чеховские персонажи отличаются от обывателей, которых мы, к сожалению, встречаем в жизни, - им хотя бы плохо оттого, что они не способны ничего решить.
Если говорить, о чем я сделала спектакль, то это как раз в монологе Платонова, когда он говорит: "Отчего мы утомились? Отчего мы, вначале такие страстные, смелые, благородные, верующие, к 30-35 годам становимся уже полными банкротами? Что если бы чудом настоящее оказалось сном, страшным кошмаром, и мы проснулись бы обновленные, чистые, сильные, гордые своею правдой?"
Читайте также:
Если судить по современным меркам, он же "неудачник" - не стал, как хотел, ни "вторым Байроном", ни "министром каких-то особенных дел", ни "Христофором Колумбом". Ни денег, ни успеха - из помещиков в школьные учителя. И он же не один такой - не в пьесе, не в спектакле - вокруг нас. И все они страдают. А что еще им делать?
Полина Агуреева: Просто жить, любить, совершать поступки. Человек - это его поступки. Недавно прочитала: человек меняется в зависимости от того, как он поступает. Человек, поступающий достойно, становится лучше; недостойно - опускается еще ниже. И тогда "современные мерки" здесь ни при чем. В любое время каждый человек стоит перед выбором, и от того, каков этот выбор, многое зависит в его судьбе.
Я взяла из разных пьес Чехова истории, которые странно похожи друг на друга. Все эти любовные треугольники, четырехугольники рифмуются. Они банальны - и от этого страшно. Жизнь имеет смысл, только когда она не банальна. У Чехова банальность равна пошлости. Как только что-то становится банальным - беги!
Но ведь у Чехова у самого все было сумеречно - и, насколько известно, отношения с женщинами были совсем не просты, он постоянно не оправдывал их ожиданий?
Полина Агуреева: Какие бы сложности ни были в жизни Чехова, как бы ни были непросты отношения с женщинами, он мелко никогда не поступал. Не говоря уже о его поступках. Больной туберкулезом, отправился на Сахалин, провел там перепись населения, строил школы, библиотеки, лечил крестьян и их детей. Вот это все определяет Чехова как человека, это имеет смысл.
В вашем спектакле "О любви" весь этот чеховский бомонд кому-то, может быть, напомнит множество сегодняшних героев светских хроник, томных персонажей с Патриков или Рублевки - у них и скука превратилась в шоу. Пусть себе где-то там какие-то мужланы занимаются войной и месят глину - им-то что до этого. Может быть, это чересчур далекая ассоциация, но не случайно же в спектакле появились мужики из чеховских рассказов. Бесхитростные. Простой мужик Константин как антипод страдавшего от умственной тоски героя "Чайки", тоже Константина. И птица, им подстреленная, тоже - антипод той чайке. Ну, ватник же - а чем он не банальный?
Полина Агуреева: Константин Звонык отличается от всех других персонажей тем, что способен любить. Я знаю таких людей, но на такое глубокое чувство способны не все. Это как раз персонаж, который дает надежду. Если есть свет, то он в нем. Если бы не было таких людей, за которыми есть такая априорная природная и духовная правда, то не было бы никакой надежды на спасение. Другие персонажи предают и себя, и других.
Читайте также:
"Там же ирония сплошная". Руслан Кудашов задумал трилогию "Евгений Онегин. Урок русской литературы"
А то, о чем у Чехова и в спектакле говорят эти простые люди, - это и есть другое измерение. Простые истины: "тля ест траву, ржавчина - железо, а ложь - душу". Вот истина. Жить по ней сложно, но это не значит, что не надо стремиться… Ведь что такое быть человеком? Это удивляться миру, не терять способности откликаться на чужие радости и горести, не делать никому больно, отвечать за свои поступки - то есть быть нравственным, поступать по совести. Ну, как минимум не предавать. И соизмерять себя с какими-то высшими ценностями. Это, может быть, поможет не стать мелким. Надеюсь, так.
В другом вашем спектакле, по лесковским "Соборянам", герой говорил: "Ты не грусти: чужие земли похвалой стоят, а наша руганью крепчает". Там и праведники все исчезают - остаются непотопляемые сливки общества, прогрессисты, карьеристы да исправники, и ваша героиня поет "Не унывай". Любовь там проходит испытание вечным выбором - между совестью или благополучием, между комфортом и верой, богом или дьяволом. Герои "Соборян", как и герои вашего чеховского "О любви", как будто помогают нам понять самих себя и задуматься, отчего наша история все время складывается так, а не иначе. Согласны?
Полина Агуреева: Знаете, наша художница, прекрасная, талантливая Тамара Эшбе, которая делала костюмы для "Соборян" и для Чехова, так хорошо сказала: "В "Соборянах" ты смотришь на человека сверху, потому что это миф, это такие верные своему пути, своей вере люди. А здесь ты делаешь про человека "снизу". Мне это очень понравилось, так и есть.
Работая над "Соборянами", вы говорили: "Я сейчас психологически испытываю нехватку того, что есть у Лескова. Людей страстных, одержимых верой, идеалами или любовью". Много изменилось за последние год-два? Чего или кого сегодня не хватает?
Полина Агуреева: Человек может быть и грешным, и неправильным, но должен быть не мелким. Вот не хватает, пожалуй, таких больших людей, таких идей. Нет, я знаю, что они есть, даже среди моих близких людей. Просто их мало. Так что я, как Диоген с фонарем, "человека ищу".
Классики в этих поисках вам помогают?
Полина Агуреева: Конечно. Хотя Чехов - самый беспощадный русский писатель для меня. У Достоевского всегда есть свет и спасение в вере. У Толстого есть всегда возможность самопознания - и это спасает. А у Чехова нет этого. Его герои страдают от невозможности выбраться из замкнутого круга своего существования, своих страданий, своей пропавшей жизни. Если ты сам проживаешь такую жизнь - это трагедия. А если посмотреть на это отстраненно философски, то это комедия. Только с не очень веселым смехом.
Вы совместили в спектакле героев из разных пьес, перелопатили рассказы Чехова - и монологи, и герои вышли и оттуда. Вышло как будто злободневнее. Но как же трепетное отношение к классике?
Полина Агуреева: Трепетное отношение и есть - переосмыслить классику, исходя из сегодняшнего времени. Я думаю, что и Толстой, и Достоевский, и Чехов не возражали бы, что их смыслы пытаются понять, услышать и через столетия. Мы в апокалиптическое время живем, и чеховские персонажи, которые запутались и никогда не распутаются, очень созвучны нашему времени, когда девальвируются, становятся условными и высокие смыслы, и простые истины. Но сказано же в Библии, "да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого".
Как вписываются в ряд ваших спектаклей по Лескову, Чехову - "Живые и мертвые. Солдатами не рождаются"? У Симонова любовь испытывает человека на пороге жизни/смерти. Даже за ожесточением - любовь. "А кто не злой, тот или войны не видал, или думает, что немцы его пожалеют за его доброту". И здесь понятие предательства уже свинцового оттенка. Времена рифмуются… Что все-таки, по-вашему, объединяет три спектакля?
Полина Агуреева: Мне нравится фраза Декарта: "Можешь только ты". Это значит, что, как бы ни менялся мир, он всегда новый лично для тебя, только твое присутствие превращает его из бессмысленного в осмысленный. Для человека всегда есть какое-то, условно говоря, пустое место - и он может наполнить его именно своим смыслом: верой, преданностью, свободой, то есть ответственностью за свой ВЫБОР. А если не наполнять, то значит, и нет тебя в этом мире.
Вот этим, наверное, и объединены эти спектакли. В принципе, это те вечные темы, над которыми всегда размышляла русская классика. У Симонова люди преданы своей идее: сохранить человека в себе и в других, любить Родину. В "Соборянах" Савелий предан своему пути, своей вере. И Савелий, и его жена преданы друг другу. Человек, мне кажется, вообще определяется преданностью - своему пути, Родине, женщине, идее. Персонажи Чехова потеряли в себе что-то важное, истинное и бесконечно тоскуют по "иному измерению", потому что душа им подсказывает, что оно есть где-то, только им уже невозможно до него добраться.
Мне кажется, что только цельные, глубокие люди, как Серпилин в "Живых и мертвых" или Савелий в "Соборянах", могут возвыситься до трагедии. У Чехова же персонажи проживают всего лишь "драмы".
Получается, что трагедию нужно заслужить. Хотя сегодня человек и драмы-то не замечает. И это меня очень пугает в нашем времени.
А ваши сыновья, Петр и Тимофей, вас понимают?
Полина Агуреева: Очень надеюсь, что ценности, которыми я живу, будут и их ценностями. Иначе это для меня было бы катастрофой. Мне нравится со своими детьми дружить. Дружба - это прежде всего совпадение мировоззренческих ценностей. Их ведь не мы придумали, их придумали до нас - им нужно только соответствовать. Недавно обсуждали с сыном, есть ли абсолютная истина. Ведь если нет, то все дозволено. Как если нет совести.
Читайте также:
Режиссер Алексей Франдетти: Я из тех, кто наносит радость и причиняет счастье
Вы вот напоминаете о совести - мне кажется, за это вас и объявила в розыск СБУ. Совесть по нашим временам - опаснее, чем атомная бомба. Вы говорите: вам неинтересны люди, живущие ненавистью к своей стране. Такое вот прямое, честное, патриотическое отношение к СВО вам не мешает жить? Бывает, люди творческие нервничают…
Полина Агуреева: Вы имеете в виду людей другой позиции, либеральной, тех, которые кричат "нет войне", в то время как она идет практически по всему миру? В моем окружении нет таких людей. А с близкими людьми у меня одинаковые мировоззренческие ценности.
Сказывается ли происходящее на мне? Конечно, я же живу не в безвоздушном пространстве, я живой человек, я русский человек, и моя страна переживает очень тяжелые времена. Все боятся апокалипсиса, а мы уже, мне кажется, в нем живем. Прежде всего потому, что душа человека превращается в рудимент. В аппендикс. Только культура, наверное, может вернуть человеку душу, хотя она стала развлекательной и культурой ее уже не всегда назовешь. У этого есть необратимые последствия. Для души человеческой.
Ваши отношения с Юрием Башметом - как они строятся, как рождаются спектакли. Вы с ним соратники?
Полина Агуреева: Сначала мы репетируем под фонограмму. Когда Юрий Абрамович приходит (а это происходит, когда уже написана музыка композитором Валерием Вороновым, распределены реплики, музыкальные и актерские, сделаны сцены), он как-то сразу понимает, какой это жанр, про что спектакль. Удивительно, правда, - за один день он понимает сразу все. Юрий Абрамович - очень глубоко и тонко чувствующий человек. Он сразу делает нужные акценты в музыке, и она становится совершенно другой: она звучит более точно, более остро, где-то трагически, где-то светло... Мне кажется, что он и его директор и соратник Дмитрий Гринченко мне доверяют. Мы понимаем друг друга.
А вы вообще закрытый человек? Много вокруг людей, которые вас понимают?
Полина Агуреева: Людям вообще в принципе трудно понять друг друга. Весь Чехов про то, что люди не могут услышать друг друга. И у меня в жизни мало было таких людей, честно говоря. Даже когда много лет общаешься с человеком, оказывается, что он понимал что-то совершенно не то. Это грустно, но так часто бывает. Когда тебя понимают - это большое счастье. А нет - ну что же, надо просто дальше идти. И искать единомышленников.
В жизни постоянно возникает выбор: либо ты смиряешься с обстоятельствами, либо идешь вопреки. Я часто вынуждена идти против обстоятельств. Это трудно, но я уже поняла, что по-другому не будет.
Работа над тремя спектаклями к Зимним фестивалям Башмета, кажется, потребовала как раз создания команды единомышленников - разве не так?
Полина Агуреева: Могу сказать, что и в команде, которая у нас сложилась на Чехове, получилось друг друга услышать. Но все-таки без тех людей, с которыми мы делаем уже третий спектакль, мне было бы гораздо тяжелее. Это Илья Шакунов, Алексей Вертков, Максим Литовченко, Варвара Насонова, Володя Топцов. Мне кажется, мы слышим друг друга, мне с ними хорошо, я им верю, и они мне верят. Я очень ими дорожу. Мы спорим, бывает, репетируем и разговариваем до изнеможения, но пытаемся понять и друг друга, и тему, о которой хотим говорить, и материал. Могу сказать уже наверное, что мы вместе проходим какой-то путь и в профессии, и в жизни. И, надеюсь, если наши пути вдруг начнут расходиться, мы не будем подличать и увиливать, а сумеем это друг другу объяснить. Наверное, потому я на это надеюсь, что в нас есть какая-то одна, общая человеческая основа. А это очень важно, мне кажется.
Не могу не спросить: в кино вы перестали сниматься у Урсуляка - это, думаю, с его стороны непростительно. А другие режиссеры?
Полина Агуреева: У меня нет абонемента на Сергея Владимировича Урсуляка. Он совершенно не обязан меня снимать. Сейчас, по-моему, он занят "Войной и миром", и я очень ему желаю творческого успеха.
Только что вышел на экраны фильм "Малыш" Андрея Симонова, о событиях на Донбассе. У меня там небольшая роль. Скоро должна выйти военная драма "Ангелы Ладоги" Александра Котта. Сценарий мне показался интересным - это 1941 год, ленинградская блокада, Дорога жизни через Ладогу…
Когда услышим в вашем исполнении новые романсы - песни - как вы называете их, "вздохи"?
Полина Агуреева: Я записала диск в нашем театре, скоро он выйдет на Яндекс-диске и на виниловой пластинке. Будет называться "Проплывают облака", у меня есть такая песня на стихи Бродского. На диске 20 песен, есть и новые, и старые.
Увидеть на одной сцене все три спектакля - "Соборян", "О любви", "Живых и мертвых" - такой трилогией, триптихом даже мечтать не стоит?
Полина Агуреева: "Живые и мертвые" очень редко идут, потому что негде играть, нет помещения, с театром Гоголя, где проходила премьера, что-то не получилось, а дальше какие-то дела денежные, административные, в которых я не понимаю. "Соборяне" идут в Театре Гоголя.
Мне хотелось сделать спектакль в нашем театре. Потому что для меня все мои спектакли - это продолжение внутреннего моего диалога с Петром Наумовичем. "О любви" теперь принадлежит "Мастерской Петра Фоменко". И я очень этому рада.
P.S.
Откуда в названии спектакля "О любви" - 5 пудов любви, 22 несчастья и 33 истерики?
Полина Агуреева: Ну, вообще в творчестве Чехова числа встречаются очень часто. Есть письмо, в котором Чехов сообщает Суворину, что написал "Чайку" и там "пять пудов любви". "Двадцать два несчастья" - так в "Вишневом саде" звали невезучего конторщика Епиходова.
В нашем спектакле звучит чеховская фраза: "Бежать от этой глупой, мелкой, злой скряги, от моей жены, которая мучила меня тридцать три года".
А вот откуда "тридцать три истерики"? Мучилась, откуда они мне прилетели? Наконец, всплыло: Петр Наумыч как-то говорил о спектакле Мейерхольда по водевилям Чехова "33 обморока" и как он ставил в Театре Комедии спектакль, который хотел назвать "33 истерики"…
Автор: Игорь Вирабов