Меня зовут Наташа, мне тридцать два года. И если бы три года назад мне кто-то сказал, что я буду жить в комнате общежития на окраине города, я бы рассмеялась этому человеку в лицо. Но жизнь — штука злая, и смеяться мне совсем не хочется.
Сейчас я сижу на продавленном диване, укутавшись в старый плед. За окном моросит дождь, по подоконнику течёт вода — рама совсем рассохлась, хозяйка общежития сказала, что менять ничего не будет, не нравится — съезжайте. На кухне громко ругаются соседи, пахнет жареной рыбой и сыростью. В углу комнаты виднеется тёмное пятно плесени, я уже перестала с ней бороться.
Так было не всегда.
Раньше у меня была квартира. Самая настоящая, своя, выстраданная. Двухкомнатная квартира в кирпичной пятиэтажке недалеко от центра. Досталась она мне от бабушки, царствие ей небесное. Бабуля растила меня одна, родителей я почти не помню, они разбились на машине, когда мне было пять. Бабушка всю жизнь работала на заводе, здоровье там оставила, но квартиру выходила, выстрадала, каждую копейку в неё вложила.
Я помню, как мы делали там ремонт. Бабуля уже болела, но всё равно сидела на табуретке в коридоре и командовала: «Наташка, ровнее клей, не криворукая же ты у меня». Я клеила обои сама, бежевые, в мелкий цветочек. Кухню сделали в тёплых тонах, повесили жёлтые шторы. В спальне поставила бабушкин старый шифоньер, но он был такой родной, что рука не поднялась выкинуть. Я каждую вазочку на полке с любовью расставляла, каждую салфеточку вышитую бабулиными руками расправляла.
Это был мой дом. Моя крепость. Моя единственная собственность.
Когда я познакомилась с Димой, всё закружилось быстро. Он работал на стройке, приходил ко мне уставший, но всегда приносил цветы, дешёвые, по три гвоздики, но мне было приятно. Он говорил, что я самая красивая, что у него никогда не было такой хозяйственной девушки. Через полгода мы расписались, тихо, без гостей, просто сходили в загс и посидели вдвоём в кафе.
Дима переехал ко мне сразу после свадьбы. Я и не против была, квартира большая, вдвоём веселее. Его вещи заняли половину шкафа, в ванной появился второй станок и мужской шампунь. Всё было хорошо. Почти идеально.
Единственное, что меня смущало с самого начала — это его мать, Тамара Павловна.
Она появилась на пороге нашей квартиры через неделю после свадьбы. Я тогда как раз с работы пришла, уставшая, в форме продавца из магазина одежды, где я тогда работала. Стою на кухне, суп разогреваю. Звонок в дверь. Димка ещё не пришёл. Открываю.
На пороге стоит женщина. Лет пятидесяти пяти, короткая стрижка, волосы крашеные в рыжий, на губах яркая помада, пальто дорогое, сапоги на каблуках. Смотрит на меня с головы до ног, и в глазах у неё такая оценивающая холодность, что мне сразу неуютно стало.
— Здравствуйте, — говорю. — Вы к кому?
— Так я к Диме, мать я его, — говорит она, и, не дожидаясь приглашения, переступает порог. Прямо в сапогах. — Раздеваться где?
Я опешила. Но проводила в прихожую, показала вешалку. Она разделась, оглядела коридор, прихожую, заглянула в комнату.
— Ничего так квартирка, — говорит. — Метраж какой?
Я растерялась, называю цифры. Она кивает, проходит на кухню, садится за стол. Даже не спросила, можно ли.
— Чай поставь, дочка, — командует. — Что застыла?
Я поставила чайник. Достала печенье, конфеты. Сижу напротив, чувствую себя неуютно, будто я здесь гостья, а она хозяйка.
Дима пришёл через полчаса, обрадовался, расцеловал мать. Вечер прошёл вроде нормально. Тамара Павловна рассказывала про свою жизнь, про то, как тяжело ей одной, как она устаёт на работе, как ипотека душит. Я слушала, кивала, подливала чай. Думала, ну свекровь как свекровь, бывает хуже.
А потом она стала приходить часто. Сначала раз в неделю, потом два, потом чуть ли не через день. Всегда с каким-то делом: то продукты принесёт (просроченные, я замечала, но молчала), то вещи старые (типа вам пригодятся), то просто посидеть. И каждый раз одни и те же разговоры: как ей тяжело, как она устала, как боится, что с ипотекой не справится.
Дима слушал, хмурился, но молчал. А потом начал вести со мной разговоры.
— Наташ, — говорит как-то вечером, глаз от тарелки не поднимает. — А давай квартиру на маму переоформим?
Я тогда чуть чаем не поперхнулась.
— Чего?
— Ну смотри, — он поднял глаза, такие честные-честные. — Если с нами что случится, она же останется ни с чем. У неё ипотека, пенсия маленькая. А так у неё будет наша квартира. Страховка. И она успокоится, перестанет нервничать.
— Дима, ты с ума сошёл? — я даже ложку положила. — Это моя квартира. Бабушкина. Я её никогда и ни на кого не перепишу.
Он вздохнул, замолчал. Но разговор на этом не закончился.
Потом была осада. Долгая, методичная, с разных сторон. Дима каждый вечер заводил эту тему. Сначала мягко, потом с нажимом. Говорил, что я его не люблю, раз не доверяю. Что мы семья, а у семьи всё общее. Что мама не чужая, она родной человек.
А Тамара Павловна стала приносить пирожки. Печёные, с капустой, с яблоками. Я их в детстве любила, а бабуля пекла редко, некогда было. А тут свекровь прямо сражала наповал. Придёт, поставит тарелочку, сядет напротив, слезу пустит.
— Наташенька, доченька, — говорит голосом уставшим, больным. — Ты пойми, я не для себя прошу. Я для вас стараюсь. У меня сердце не на месте. Вы молодые, глупые, а я поживу пока в своей хрущёвке, а вы тут живите. Имущество я ваше не трону, что ты! Просто на бумаге. Для моего спокойствия. Век буду благодарна.
Я слушаю, а у самой внутри всё переворачивается. Вроде и жалость есть, вроде и не чужая она теперь, мать мужа. Но квартира-то бабушкина. Бабуля её кровью и потом зарабатывала, я помню, как она ночами не спала, подработки брала, лишь бы за квартиру платить вовремя.
А Дима давит. Каждый вечер. Мама плохо спит, мама плачет, мама боится ипотеку не выплатить, маме нужна гарантия.
Я сдалась. Сейчас, вспоминая это, я понимаю, какая же я была дура. Наивная, доверчивая овца. Но тогда я верила. Верила, что мы семья. Что муж любит. Что свекровь благодарна будет.
Мы пошли к нотариусу. Тамара Павловна сама нашла его, сказала, что проверенный человек, недорого возьмёт. Офис у него был маленький, в подвальчике, пахло сыростью и пылью. Нотариус, мужчина неприятный, в очках с толстыми линзами, глянул на нас поверх очков, документы полистал.
— Дарственная? — переспросил. — На мать?
— Да, — кивнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Подпишите здесь и здесь.
Я подписала. Тамара Павловна сияла. Дима облегчённо выдохнул.
Вечером того же дня свекровь была особенно ласкова. Притащила коньяк, дорогой, накрыла стол, называла меня «родной кровиночкой», говорила, что теперь мы настоящая семья. Я пила коньяк и думала, что всё правильно сделала. Ну формальность, ну бумажка. Главное, что все довольны.
А через год мы въезжали в эту вонючую общагу.
Сейчас я смотрю на стену с мокрым пятном и вспоминаю тот вечер. Как я подписывала документы. Как улыбалась. Как верила.
Снаружи кто-то громко хлопнул дверью, по коридору застучали каблуки. Я вздрогнула, очнулась. За окном темно, дождь усилился, по стеклу текут ручьи. Где-то в конце коридора заиграла музыка, соседи снова ссорятся.
И тут я услышала шаги. Они приближались к нашей двери. Шаги уверенные, тяжёлые. А потом стук. Громкий, настойчивый.
Я поднялась с дивана, запахнула плед. Подошла к двери, посмотрела в глазок. И сердце у меня упало куда-то вниз, в самый живот, и забилось где-то там часто-часто.
На пороге стояла Тамара Павловна. В новой дублёнке, с укладкой, с маникюром. Дорого пахнущая, сытая, довольная. И с улыбкой на лице. Той самой, приторной, от которой у меня всегда начинало сосать под ложечкой.
После того как мы подписали дарственную, первое время всё было тихо. Даже слишком тихо. Тамара Павловна звонила каждый день, интересовалась нашими делами, здоровьем, спрашивала, не нужна ли помощь. Она приходила в гости, приносила пирожки, пила с нами чай и умилялась, какая я хорошая хозяйка и как ей повезло с невесткой.
Дима ходил довольный. Говорил, что мама наконец успокоилась, перестала нервничать, спит по ночам. Я тоже вроде бы успокоилась. Работала в магазине, приходила домой, готовила ужин, смотрела с Димой телевизор. Жизнь текла размеренно и спокойно.
Длилось это месяцев пять.
А потом началось.
Впервые я почувствовала неладное, когда вернулась с работы пораньше. Дима был на смене, я собиралась приготовить что-то вкусное, сходила в магазин, купила продукты. Подхожу к подъезду, а у двери стоит незнакомая машина, дорогая, иномарка. Я внимания не придала, мало ли у кого гости.
Поднимаюсь на свой этаж, открываю дверь, а в коридоре чужие мужские ботинки. Большие, дорогие, кожаные. Рядом сапоги свекрови, я их сразу узнала, она их недавно купила, хвасталась.
Я захожу на кухню. За столом сидит Тамара Павловна, перед ней чашка чая, а напротив двое мужчин. Один в костюме, другой в куртке, оба с серьёзными лицами, смотрят на меня оценивающе.
— Наташа, пришла? — свекровь улыбнулась своей приторной улыбкой. — А мы тут чай пьём. Знакомься, это риелторы, хорошие люди, квартиру смотрят.
Я застыла в дверях с пакетами продуктов.
— Квартиру? Какую квартиру?
— Твою, Наташенька, то есть мою теперь, — она поправилась, но сделала это так легко, будто речь шла о пустяке. — Я решила оценить, сколько сейчас стоят такие метры. Надо же знать, что имею. Вы не стесняйтесь, проходите, смотрите.
Она махнула рукой в сторону комнат, и мужчины поднялись. Они прошли в спальню, заглянули в шкафы, постучали по стенам, что-то померили рулеткой. Я стояла в коридоре, сжимая пакеты так, что пальцы побелели.
Когда они ушли, я накинулась на свекровь.
— Тамара Павловна, что это было? Зачем вы чужих людей в дом привели?
Она посмотрела на меня удивлённо, даже обиженно.
— Наташа, ты чего кипятишься? Я же не чужих привела, это профессионалы. Мне нужно знать стоимость квартиры. Это нормально, все так делают.
— Но это наша квартира, мы здесь живём!
— Доченька, — она подошла ко мне, положила руку на плечо, я аж вздрогнула от этого прикосновения. — Это уже не ваша квартира. Юридически она моя. Вы в ней живёте, и никто вас не трогает. Но я имею право знать, что у меня есть. Ты же умница, должна понимать.
Я ничего не понимала. Или не хотела понимать.
Вечером пришёл Дима. Я встретила его в коридоре, выложила всё как есть. Он выслушал, нахмурился, но потом махнул рукой.
— Наташ, ну чего ты паникуешь? Мама просто хочет знать цену. Это не значит, что она будет продавать. Она же не дура, понимает, что нам жить негде.
— Дима, ты её слова слышал? «Юридически это моя квартира».
— Ну это правда, Наташ. Но мама не такая. Она хорошая. Ты просто её не знаешь.
— Я её, кажется, начинаю узнавать.
Тот разговор закончился ссорой. Дима обиделся, ушёл спать на диван. Я полночи пролежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Внутри росла тревога, какая-то липкая, противная, от которой не получалось избавиться.
Месяц был относительно спокойным. Свекровь звонила реже, в гости не напрашивалась. Я уже начала думать, что зря тогда накрутила себя, что всё обойдётся.
Не обошлось.
В конце месяца нам пришло письмо. Заказное, с уведомлением. Я расписалась, вскрыла конверт, и у меня земля ушла из-под ног.
Это было уведомление из суда. Тамара Павловна подавала иск о признании нас утратившими право пользования жилым помещением. Простыми словами — она нас выселяла.
Я позвонила Диме на работу, кричала в трубку так, что голос срывался. Он примчался через полчаса, бледный, растерянный.
— Этого не может быть, — твердил он. — Мама не могла. Это ошибка.
— Вот бумага, читай! — я ткнула ему в руки повестку.
Он прочитал, побледнел ещё сильнее. Схватил куртку.
— Я к ней поеду. Разберусь.
— Я с тобой.
— Нет, Наташ, ты дома сиди. Я сам.
Он уехал. Я осталась одна. Сидела на кухне, смотрела в стену и ждала. Час, два, три. Когда он вернулся, я поняла всё по его лицу. Оно было серым, осунувшимся, глаза бегали.
— Ну? — спросила я тихо, хотя ответ уже знала.
— Она сказала, что мы взрослые, — голос у него был глухой, чужой. — Сказала, что должны сами себе жильё зарабатывать. Что это её квартира теперь и она имеет право распоряжаться ей как хочет. Я пытался объяснить, что мы её семья, что ты ей как дочь была. А она засмеялась. Сказала, что ты ей никто, чужая тётка, которая вовремя подвернулась.
Я слушала, и внутри всё закипало. Не сразу, постепенно. Сначала обида, потом злость, потом какая-то ледяная ярость.
— Её квартира, говоришь?
— Наташ, ты сама подарила, — Дима развёл руками. — Теперь это юридически её собственность.
Я ударила его. В первый и, надеюсь, в последний раз в жизни. Просто со всей силы залепила пощёчину. Он даже не увернулся, принял удар, только голову в плечи вжал.
— Ты привёл эту змею в мой дом, — прошипела я. — Ты уговорил меня отдать ей всё. Ты меня предал, Дима. Предал!
Я ушла в спальню, закрылась. Рыдала до утра, пока не кончились слёзы, пока не наступила пустота. Дима стучал, просил открыть, просил прощения. Я не открыла.
Суд был через месяц. Мы наняли адвоката, молодого парня, который только начинал практику. Он изучил документы, покачал головой.
— Шансов мало, — сказал он честно. — Очень мало. Дарственная — это безвозмездная сделка. Вы добровольно передали право собственности. Оспорить можно, только если докажете, что вас обманули или угрожали. У вас есть доказательства? Записи разговоров, свидетели?
Я покачала головой. Какие записи? Кто же знал.
— Если бы вы могли доказать, что вас ввели в заблуждение относительно последствий сделки, или что дарственная была фиктивной, прикрывала другую сделку. Но у нас ничего нет.
— А статья тридцать первая Жилищного кодекса? — спросил Дима, который успел начитаться интернета.
— Именно она, — кивнул адвокат. — После прекращения семейных отношений с собственником право пользования жильём за бывшим членом семьи не сохраняется. Вы, Дима, — сын, вы член семьи собственника. А вы, Наталья, — сноха. Для Тамары Павловны вы юридически чужая. И если суд сочтёт, что семейные отношения прекращены, вас могут выселить.
— Но мы муж и жена, мы одна семья! — воскликнула я.
— Для вас — да. Для закона — есть нюансы. Тамара Павловна будет доказывать, что вы ведёте раздельное хозяйство, что между вами конфликт, что она не обязана вас обеспечивать жильём. Она собственник, у неё права шире.
Адвокат оказался прав. Суд мы проиграли. Судья, женщина в годах с усталым лицом, зачитала решение: признать Наталью Сергеевну утратившей право пользования жилым помещением, выселить без предоставления другого жилья. Диму оставили, он сын, его право пользования пока сохранялось, но ненадолго, это было ясно.
Я вышла из зала суда на ватных ногах. Дима плёлся сзади. В коридоре нас ждала Тамара Павловна. Сияющая, довольная, в новой дублёнке.
— Наташенька, ты не обижайся, — сказала она ласково. — Жизнь есть жизнь. Ты молодая, найдёшь себе и жильё, и мужа нового. А Дима пусть пока у меня поживёт, подумает, как дальше быть. Вы же теперь не семья, если разобраться. Он сын мне, а ты кто? Никто. Прощай.
Она развернулась и ушла, цокая каблуками по кафельному полу. Я смотрела ей вслед и молчала. Сил не было даже кричать.
На выселение дали месяц. Я собирала вещи, заворачивала в газеты бабушкины чашки, вытирала пыль с вазочек, которые сама когда-то с любовью расставляла. Дима помогал молча. Мы почти не разговаривали. О чём говорить? Всё уже сказано.
Квартиру Тамара Павловна выставила на продажу почти сразу. Я сама видела объявление на Авито, когда листала ленту, искала хоть какую-то комнату. Трёшка в центре, пять миллионов восемьсот тысяч рублей, срочная продажа. На фото — мои обои, моя кухня с жёлтыми шторами, моя спальня. Чужая теперь.
Мы нашли комнату в общежитии на окраине. Самую дешёвую, какую смогли. Стены в плесени, кухня общая на этаже, душ по расписанию. Хозяйка, грузная женщина с перманентом, сразу предупредила: не нравится — валите, желающих много.
За две недели до того, как нам нужно было съезжать, случилось то, что я запомнила на всю жизнь.
Я пришла с работы, уставшая, злая. В магазине был аврал, начальница орала, ноги гудели. Открываю дверь, а в комнате сидит Дима. Не один. Рядом с ним на единственном стуле сидит Тамара Павловна. И перед ней на столе лежит пухлый конверт.
Я замерла на пороге.
— Наташа, проходи, садись, — свекровь улыбается. Та же улыбка, приторная, липкая, от которой меня тошнит. — У меня к вам разговор есть. Деловой.
Я не прошла. Осталась стоять у двери.
— Я слушаю.
— Квартиру я продала, — сказала она буднично, как о погоде. — Покупатели хорошие, срочно нужны были деньги, отдали четыре миллиона. Наличными.
У меня потемнело в глазах. Четыре миллиона. За квартиру, которая стоила почти шесть. Она её загнала, лишь бы быстрее, лишь бы мы точно ничего не получили, если вдруг очухаемся.
— И что? — спросила я тихо.
— А то, — она похлопала по конверту. — Здесь двести тысяч. Я вам дарю. Как мать. На подъём. Снимите хату получше, может, даже мебель какую купите. Остальное я оставлю себе. Заслужила. Сына растила одна, ночей не спала, теперь моя очередь пожить.
Дима смотрел на конверт, и в глазах у него было что-то странное. Не жадность, нет. Скорее облегчение. Мол, мать одумалась, помощь предлагает.
Я смотрела на неё. На её дублёнку новую, на её укладку, на её холёные руки с маникюром. На конверт с деньгами, которых хватило бы на первый взнос по ипотеке, если бы нам повезло. И внутри у меня что-то оборвалось окончательно.
— Двести тысяч, — повторила я. — За мою квартиру. За бабушкину квартиру.
— Наташа, ну сколько можно, — она закатила глаза. — Не твою уже. Ты мне её сама подарила, забыла? А двести тысяч — это просто моя добрая воля. Подачка, если хочешь знать.
Последнее слово она выплюнула с явным удовольствием. Я видела, как ей нравится это произносить. Подачка. Для нищей снохи, которая больше никому не нужна.
Дима вскочил.
— Мама, ну зачем ты так? Мы же договаривались по-хорошему.
— А я по-хорошему, — она улыбнулась. — Деньги предлагаю. Берите и радуйтесь. Или вам больше надо?
— Больше, — сказала я. — Мне нужно всё.
Она посмотрела на меня с интересом, даже с каким-то любопытством.
— Что всё?
— Всё, что вы с меня взяли. Квартиру. Годы. Нервы. Здоровье. И бабушкину память, которую вы сейчас топчете своими сапогами.
— Ох, Наташа, — она вздохнула театрально. — Какая ты, оказывается, злопамятная. А я к тебе с добром. Ну как знаешь. Деньги я обратно в банк положу. Пойду. Сынок, проводишь?
Она поднялась, одёрнула дублёнку, направилась к выходу. Я стояла, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Дима мялся между нами, не зная, что делать.
Она уже взялась за ручку двери, когда меня прорвало.
— Тамара Павловна, — окликнула я.
Она обернулась.
— Что?
Я подошла ближе. Вплотную. Посмотрела ей прямо в глаза. Она даже не отшатнулась, смотрела с вызовом.
— Любимице — дом и квартиру в подарок, а попрошайничать пришли к нам? — сказала я громко, чётко, чтобы каждое слово врезалось в память. — Или вам своих денег на массажиста не хватает? На Олежку вашего, которому вы шубу купили?
У неё дёрнулось лицо. Глаза сузились, стали злыми, колючими.
— Что ты сказала? — голос стал тихим, шипящим. — Повтори.
— А то ты не слышала, — меня уже несло, остановиться было невозможно. — Я про твоего массажиста говорю. Про того самого, на которого ты половину пенсии тратишь. Дима всё рассказал. И про шубу, и про то, как ты ему деньги суёшь. На мои деньги! На деньги с моей квартиры!
Дима дёрнулся ко мне, попытался схватить за руку.
— Наташка, заткнись!
Я вырвалась.
— Не заткнусь! Ты на неё посмотри, на королеву! Пришла двести тысяч подарить, как нищим! А сама квартиру мою загнала за бесценок! А ещё на племянницу свою хату переписала, чтобы мы точно ничего не получили, если что! Ты думала, мы не узнаем? Всё мы знаем!
Тамара Павловна побелела. Не побледнела, а именно побелела, как мел. Губы сжались в тонкую нитку.
— Это моё дело, на кого я переписываю своё имущество! А ты вообще чужая!
— Ах, чужая? — я засмеялась, но смех получился истеричный, с надрывом. — Когда ты у меня на кухне сидела, пирожки свои пекла и просила квартиру переписать, я тогда родной была? Ты тогда меня доченькой называла! А теперь чужая? Так знай, мамочка. Подавишься ты этими деньгами. Олежка твой альфонс, каких свет не видывал. Он тебя без копейки оставит, помяни моё слово. И тогда ты к нам приползёшь. Только я тебе даже стакан воды не подам. Всё, что ты заслужила, — это вот эта общага и тараканы в соседях. Всё, что ты нам дала, — это право тебя ненавидеть. Убирайся.
Я развернулась и ушла в комнату. Хлопнула дверью так, что со стены посыпалась штукатурка.
Слышала, как они с Димой шептались в коридоре. Слышала, как хлопнула входная дверь. Слышала, как Дима вернулся, постоял под дверью, потом отошёл.
Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и тряслась. От злости, от обиды, от всего сразу.
Через пять минут Дима зашёл.
— Ты зачем мать оскорбила? — спросил он тихо. Не зло, скорее растерянно. — Она помочь хотела.
Я посмотрела на него. На своего мужа, который стоял передо мной, и вдруг поняла, что ничего к нему не чувствую. Пустота.
— Дима, или я, или она. Выбирай сейчас.
Он долго молчал. Смотрел в пол, потом на меня, потом снова в пол. Взял куртку, надел, открыл дверь.
— Я приду позже, — сказал и вышел.
Я осталась одна.
В комнате пахло сыростью, за стеной гремела музыка, по подоконнику стучал дождь. Я сидела и смотрела в одну точку. Думала о том, что сказала свекрови про Олежку. Я ведь не знала наверняка, просто слышала краем уха, как Дима с кем-то говорил по телефону, упоминал какое-то имя. Но когда увидела её лицо в тот момент, поняла — попала в точку. И от этого стало не легче, а ещё горше.
За окном темнело. Дождь усиливался. Дима не возвращался.
Я легла на диван, накрылась пледом с головой и провалилась в тяжёлый, беспокойный сон, полный обрывков воспоминаний и чужих голосов.
Я проснулась оттого, что замёрзла. Батареи в общаге топили плохо, а ночью стало совсем холодно. За окном всё так же моросил дождь, по стеклу стекали мутные капли. Я лежала на диване, укрытая пледом, и смотрела в потолок. На нём расплывалось жёлтое пятно от протечки, соседи сверху вечно что-то заливали.
Дима не вернулся.
Я посмотрела на часы. Половина седьмого утра. Значит, спала я часа три, не больше. Голова гудела, во рту пересохло. Я встала, налила воды из-под крана, напилась. Холодная вода обожгла горло, но немного привела в чувство.
На столе так и лежал конверт. Тот самый, с деньгами. Тамара Павловна в спешке забыла его или нарочно оставила? Я подошла, взяла в руки. Плотный, тяжёлый. Двести тысяч. Для неё — мелочь, подачка. Для нас — сумма, на которую можно было бы протянуть полгода, если очень экономить.
Я положила конверт обратно. Не трону.
С работы надо было идти к девяти. Я медленно собралась, надела форму, заколола волосы. В зеркало старалась не смотреть — боялась увидеть там чужую, постаревшую женщину с опухшими от слёз глазами.
В коридоре столкнулась с соседкой, тётей Зиной из пятьдесят второй. Она как раз выходила из общей кухни с кастрюлей.
— Ой, Наташка, привет, — она оглядела меня с головы до ног. — Чего такая бледная? Заболела?
— Всё нормально, тёть Зин, — ответила я и быстро пошла к выходу.
На работе день тянулся бесконечно. Я пробивала товар, улыбалась покупателям, раскладывала продукты по полкам, а сама всё время прокручивала в голове вчерашнее. Слова, взгляды, как дёрнулось лицо свекрови, когда я про Олежку сказала. И как Дима ушёл. Просто взял и ушёл.
К вечеру я так вымоталась, что еле дотащилась до общаги. Открыла дверь — тихо. Димы нет. На столе всё тот же конверт. Я села на диван и просидела так до полуночи, глядя в одну точку. Потом разделась и легла. Заснула быстро, даже не заметила как.
Утром повторилось то же самое. Пустая комната, холод, работа, вечер, одиночество.
Димы не было второй день.
Я уже начала привыкать к мысли, что он не вернётся. Что выбрал мать, как и должен был выбрать. В конце концов, она его родила, растила, а я кто? Чужая тётка, которая вовремя подвернулась. Его же слова, только теперь я их примеряла на себя.
На третий день, возвращаясь с работы, я зашла в магазинчик у дома, купила дешёвых макарон, хлеба, пару яиц. Деньги таяли быстро, зарплата только через неделю. Двести тысяч на столе я так и не тронула. Не могла. Они жгли руки, когда я просто проходила мимо.
Поднимаясь по лестнице на свой этаж, я услышала знакомый голос. Мужской. Спорил с кем-то на площадке. Я прибавила шагу.
Дима стоял у нашей двери и ругался с тётей Зиной.
— Я вам русским языком говорю, молодой человек, она на работе! — тётя Зина подбоченилась, закрывая собой проход. — А вы ломитесь, как к себе домой! Я участковому позвоню!
— Тёть Зин, я муж ей, понимаете? Муж! — Дима выглядел взъерошенным, небритым, глаза красные, будто не спал несколько ночей. — Я здесь живу!
— Ага, живёшь, — тётя Зина скептически оглядела его. — Три дня тебя не было. Девка одна мается, а ты шастаешь неизвестно где. Пустила бы, так ключей у тебя нет, значит, не больно-то ты и живёшь.
— Тёть Зина, — окликнула я, поднимаясь на площадку. — Всё в порядке. Пустите, это действительно муж.
Соседка обернулась, поджала губы.
— Ну смотри, Наташка. Если что — кричи. Я мигом участкового приведу, этих мужиков учить надо.
Она ушла, громко хлопнув дверью. Дима повернулся ко мне. Я молча открыла дверь, пропустила его внутрь.
В комнате он сел на стул и уставился в пол. Я стояла у двери, не зная, что говорить. Спросить, где был? Зачем пришёл? Или просто выгнать сразу, не слушая?
— Наташ, — начал он тихо. — Я три дня у мамы прожил.
— Я поняла, — ответила я так же тихо.
— Ты не дослушала, — он поднял голову, и я увидела в его глазах что-то странное. Не вину, не стыд. Возбуждение, что ли. — Я не просто так там был. Я смотрел. Слушал. И кое-что нашёл.
Я нахмурилась.
— Что нашёл?
— Помнишь, ты при ней про Олега сказала? — он подался вперёд. — Про массажиста?
— Помню.
— Так вот, он там реально есть. Живёт у неё. Прописался уже.
Я промолчала. Этого следовало ожидать.
— Я его увидел в первый же вечер, когда от вас ушёл, — продолжил Дима. — Прихожу к матери, думаю, поговорю, объясню, что ты не со зла, что просто нервы. Открывает дверь какой-то хмырь. В халате, понимаешь? В моём халате, который я ей когда-то дарил. Стоит, лыбится. А мать из-за его плеча выглядывает и говорит: «Ой, сыночек, а это Олег, я тебе про него рассказывала. Он теперь со мной живёт».
Дима сжал кулаки.
— Я чуть не охренел. То есть она нас выгнала, квартиру твою продала, а в дом привела какого-то козла. Я ей: «Мама, ты что творишь?» А она мне: «Дима, ты взрослый мальчик, я имею право на личную жизнь. Олег хороший человек, он обо мне заботится».
— И ты остался? — спросила я.
— А куда мне было идти? — он развёл руками. — Думал, переночую и уйду. А потом решил посмотреть, что это за фрукт. Остался на пару дней. Присмотреться.
Он замолчал, будто собирался с мыслями. Я ждала.
— Короче, Наташ, — Дима понизил голос. — Этот Олег — альфонс чистой воды. Я такие типы на зоне видел, когда практику проходил. Он её обрабатывает, как питон кролика. Говорит, что любит, что они поженятся, что он бизнес откроет на её деньги. А сам только и делает, что в качалку ходит и по телефону треплется с какими-то бабами. Я случайно разговор слышал, когда он думал, что я сплю.
— И что мать? — спросила я, хотя ответ знала заранее.
— А что мать? Мать влюблена, как кошка. Глаза горят, тает вся. Деньги ему даёт, карточку свою дала, шубу купила, как ты и сказала. Он уже машину себе присматривает. Я ей пытался объяснить, а она на меня наорала, сказала, что я завидую и что если я буду против Олега, она меня вообще из дома выгонит.
Я усмехнулась. Горько так, без радости.
— И что дальше?
— А дальше, — Дима вдруг оживился, полез во внутренний карман куртки, — я кое-что нашёл. Пока они в кино ходили, я по маминым документам порылся. Не специально, просто случайно. Она вечно всё в старом серванте хранит, в ящике с фотографиями. И знаешь, что я там обнаружил?
Он вытащил сложенные в несколько раз бумаги. Потёртые, пожелтевшие по краям, исписанные мелким почерком.
— Смотри, — он развернул одну. — Это расписка. От того нотариуса, у которого мы дарственную оформляли. Помнишь дядьку в очках, в подвальном офисе?
Я кивнула. Такое не забывается.
— Она ему пятьдесят тысяч рублей дала. За ускорение и содействие. Вот здесь написано: «Получил от Тамары Павловны денежные средства в размере пятидесяти тысяч рублей за юридическое сопровождение и ускорение процедуры оформления договора дарения». И подпись его, и печать.
Я взяла бумагу, всмотрелась. Действительно, расписка. Чёткая, с датой, совпадающей с днём сделки.
— И что это значит? — спросила я, хотя внутри уже начало шевелиться какое-то предчувствие.
— А вот смотри дальше, — Дима развернул вторую бумагу. — Это вообще интересно. Какой-то договор. Тут написано про то, что они заключают соглашение о том, что дарственная оформляется, но с условием, что ты, Наташ, сохраняешь право проживания. И что мать обязуется не продавать квартиру без твоего согласия в течение пяти лет.
Я выхватила бумагу, пробежала глазами. Действительно, что-то подобное. Но мы такой договор не подписывали. Ничего подобного нам не показывали.
— Дима, откуда это? — голос у меня дрогнул.
— Из того же ящика, — он смотрел на меня с каким-то новым выражением. — Понимаешь? Мать с нотариусом сговорились. Нам сказали, что мы дарственную подписываем, а на самом деле подготовили какие-то левые документы. Или подсунули нам одно, а в деле у нотариуса другое лежит. Я не знаю точно, но это пахнет уголовщиной. Если мы докажем, что нас обманули, сделку можно признать недействительной.
Я села на диван. Ноги вдруг стали ватными.
— Ты уверен?
— Я ничего не уверен, — честно сказал Дима. — Я не юрист. Но здесь явно что-то нечисто. Зачем нотариусу брать взятку, если всё по закону? И зачем матери хранить эти бумаги, если не чувствовала за собой вины? Спрятать забыла, наверное. Думала, я не полезу.
— Ты их взял? — спросила я шёпотом. — Просто взял?
— Ага, — он кивнул. — Мать с Олегом в кино укатили, я и взял. Сфотографировал на телефон на всякий случай и оригиналы прихватил. Вернусь к ней сегодня, скажу, что ухожу, вещи заберу. Она и не хватится сразу. А когда хватится, поздно будет.
Я смотрела на него и не узнавала. Три дня назад он стоял здесь, растерянный и слабый, и ушёл за матерью. А сейчас передо мной сидел другой человек. Собранный, злой, решительный.
— Дима, — сказала я осторожно. — Ты понимаешь, что если мы начнём это дело, она тебя проклянёт? Что ты идёшь против матери?
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
— Наташ, я три дня у неё прожил. Смотрел, как она с этим Олегом воркует, как она на меня смотрит, будто я чужой, как она про тебя говорит: «эта твоя Наташка, дура набитая». Я слушал и вспоминал, как мы с тобой в этой конуре сидели, как ты плакала, как работала на двух работах. И я понял одну вещь.
— Какую?
— Она нас предала. Не ты меня, не я тебя. Она. И если я сейчас выберу её, я никогда себе этого не прощу. Потому что она не мать уже. Она чужая тётка, которая продала родного сына за деньги и альфонса.
У меня защипало в глазах. Я отвернулась, чтобы он не видел.
— Значит, будем бороться, — сказала я тихо.
— Будем, — кивнул Дима. — Завтра с утра идём к адвокату. У меня есть знакомый, толковый парень, мы вместе учились. Он в юридической конторе работает. Я ему уже позвонил, в двух словах рассказал. Он сказал, приносите документы, посмотрим.
— А сегодня? — спросила я.
— Сегодня я к матери съезжу, вещи заберу окончательно. И скажу ей всё, что думаю. Пусть знает, что мы не сдадимся. А потом вернусь сюда. Если ты, конечно, не против, чтобы я вернулся.
Я посмотрела на него. На его небритое лицо, красные глаза, взлохмаченные волосы. На этого человека, который три дня назад ушёл, а сегодня вернулся с надеждой.
— Возвращайся, — сказала я. — Только быстрее.
Он встал, подошёл ко мне, обнял крепко, как давно не обнимал. Я уткнулась лицом ему в плечо и впервые за эти дни не сдерживала слёз.
Дима уехал через полчаса. Я осталась одна, но теперь одиночество было другим. Внутри теплилась маленькая, хрупкая надежда.
На столе по-прежнему лежал конверт с деньгами. Я взяла его, положила в ящик комода, под бельё. Подачка, значит? Посмотрим, чья возьмёт.
За окном стемнело. Я включила свет, села за стол и разложила перед собой бумаги, которые принёс Дима. Расписка нотариуса, странный договор, какие-то квитанции. Всё это пахло пылью и старой бумагой, но для меня это был воздух свободы.
Где-то за стеной заиграла музыка, загремели посудой соседи. В коридоре кто-то громко разговаривал. Обычный вечер в обычной общаге.
Я сидела и ждала мужа. И впервые за долгое время верила, что всё будет хорошо. Или хотя бы не так плохо, как сейчас.
Дима вернулся поздно ночью. Я уже начала волноваться, выглядывала в коридор, прислушивалась к каждому звуку. Когда ключ повернулся в замке, я подскочила с дивана и замерла посреди комнаты.
Он вошёл уставший, злой, но в глазах горел какой-то азарт. За плечом висела спортивная сумка, доверху набитая вещами. Бросил её у порога, стянул куртку.
— Ну что? — спросила я, хотя и так видела — ничего хорошего не произошло.
— Собрал шмотки, — кивнул он на сумку. — С матерью поговорил. Вернее, она со мной поговорила. Знаешь, что она мне заявила?
— Что?
— Сказала, что я предатель, что я всегда был слабаком и что она надеялась, что я хоть под старость лет поумнею. А ещё сказала, что мы с тобой нищие и ничего не добьёмся, потому что против неё идём. И что Олег её поддерживает, он настоящий мужчина, а не тряпка, как я.
Дима усмехнулся, но усмешка вышла кривой.
— Я ей про документы ничего не сказал. Побоялся, что она сразу всё уничтожит или нотариуса предупредит. Просто забрал вещи и ушёл. Она ещё кричала вслед, что я пожалею, что она меня из наследства вычеркнет и всё Олегу оставит.
— А Олег? — спросила я. — Он был там?
— Был. Сидел в кресле, ногу на ногу закинул, ухмылялся. Я ему прямо сказал, что он альфонс и что если он мать обидит, я ему голову оторву. Он только засмеялся. Сказал, что я ничего не докажу и что мать сама решает, с кем ей жить.
Я подошла к Диме, обняла его. Он был напряжён, как струна.
— Завтра к адвокату, — напомнила я. — Ты не передумал?
— Нет, — твёрдо сказал он. — Теперь уже не передумаю. Она сама всё решила.
Мы легли спать, но долго не могли уснуть. Лежали, глядя в тёмный потолок, и каждый думал о своём. Я — о бабушкиной квартире, о том, как мы въезжали туда с Димой, как строили планы. Он — о матери, которая выбрала чужого мужчину вместо родного сына.
Утром встали рано. Дима позвонил своему знакомому, договорился на одиннадцать. Я надела единственное приличное платье, которое у меня осталось, Дима — чистую рубашку. Выходили из общаги, как на экзамен.
Юридическая контора находилась в центре, в старом здании с высокими потолками и скрипучим лифтом. Мы поднялись на третий этаж, вошли в приёмную. За столом сидела девушка-секретарь, улыбнулась нам.
— Вы к Дмитрию Сергеевичу? Проходите, он ждёт.
Адвокат оказался молодым мужчиной, чуть старше нас, в очках и строгом костюме. Звали его Дмитрий Сергеевич, для своих — просто Дима, как выяснилось, они с моим мужем вместе учились в университете, только на разных факультетах.
— Привет, — он пожал руку мужу, кивнул мне. — Садитесь, рассказывайте. По телефону ты мало что объяснил.
Мы сели на стулья напротив его стола. Дима выложил бумаги, которые нашёл у матери, и рассказал всё по порядку. Как я получила квартиру от бабушки, как свекровь уговаривала переписать на неё, как мы пошли к нотариусу, как подписывали документы, а потом нас выгнали, а квартиру продали. И про Олега тоже рассказал, и про слова свекрови про «подачку».
Дмитрий Сергеевич слушал внимательно, делал пометки в блокноте, рассматривал бумаги, которые мы принесли. Особенно долго изучал расписку нотариуса и тот странный договор.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Давайте по порядку. Первое и самое главное: дарственная уже оформлена, квартира продана третьим лицам. Истребовать квартиру у новых покупателей практически невозможно, если они добросовестные приобретатели, то есть не знали о мошенничестве. Это статья триста два Гражданского кодекса, защита добросовестного приобретателя. С этим сложно.
У меня упало сердце.
— Но, — продолжил адвокат, — есть другой путь. Мы можем оспорить саму сделку дарения, если докажем, что она была совершена под влиянием обмана. Это статья сто семьдесят девять Гражданского кодсителя. Если суд признает дарственную недействительной, то свекровь обязана будет вернуть вам квартиру. Но квартиру уже нет, она продана. Значит, она обязана будет вернуть стоимость квартиры. Полную рыночную стоимость.
— Пять миллионов восемьсот тысяч? — уточнила я.
— Да, — кивнул адвокат. — Плюс проценты за пользование чужими денежными средствами, плюс моральный вред, плюс судебные издержки. Итого может набежать приличная сумма.
Дима оживился.
— А это реально?
— Реально, если докажем обман. А вот здесь у нас есть зацепки, — он постучал пальцем по расписке. — Эта бумага — очень серьёзный аргумент. Нотариус, который брал взятку за оформление сделки, — это нарушение закона. Если мы докажем, что он действовал в сговоре с вашей свекровью и сознательно ввёл вас в заблуждение, это тянет на уголовное дело.
— А что за договор? — спросила я, кивая на второй лист.
— А это вообще интересно, — Дмитрий Сергеевич надел очки, всмотрелся. — Похоже на проект соглашения о сохранении за вами права пользования квартирой. Такой документ мог быть подготовлен, но вы его не подписывали, верно?
— Нет, — ответила я. — Ничего подобного мы не видели.
— Значит, его подготовили, но не показали вам. Зачем? Возможно, чтобы создать видимость законности. Или чтобы у свекрови был какой-то внутренний документ, успокаивающий совесть. Но факт остаётся фактом: этот договор существует, он подписан нотариусом и свекровью, но не вами. Это доказывает, что планировалась какая-то многоходовка.
Адвокат откинулся на спинку кресла, посмотрел на нас.
— Шансы есть, — сказал он. — Не стопроцентные, но есть. Главное — доказать, что вас обманули. Что вы не понимали последствий сделки, что вам не разъяснили ваши права, что нотариус действовал недобросовестно. Расписка о взятке — это очень сильный козырь. Но её нужно правильно оформить и приобщить к делу.
— А что для этого нужно? — спросил Дима.
— Во-первых, нам нужен хороший адвокат, — Дмитрий Сергеевич улыбнулся. — Я могу взяться за это дело. Во-вторых, нужны свидетели. Кто-то, кто слышал разговоры свекрови о том, что она вас обманывает, кто знает о её намерениях.
Я задумалась. Свидетели? Кто может подтвердить? Соседи? Но они мало что знали. Подруги? У меня почти не осталось подруг, я вся в работе да в заботах.
— А Олег? — вдруг спросила я. — Он же сейчас с ней живёт. Он может что-то знать.
— Олег — это массажист? — уточнил адвокат.
— Да, — кивнул Дима. — Альфонс, который её раскручивает. Вряд ли он будет против неё свидетельствовать. Он же с ней в доле, он на её деньги живёт.
— А если у них произойдёт разрыв? — задумчиво сказал адвокат. — Если ваш Олег вдруг поссорится с вашей матерью и захочет отомстить? Такое бывает. Альфонсы народ хитрый, но мстительный. Если почувствует, что ему выгоднее с вами договориться, чем с ней, может и помочь.
Мы с Димой переглянулись. Идея была рискованной, но что-то в ней было.
— Ладно, — Дмитрий Сергеевич пододвинул к себе лист бумаги. — Давайте оформлять договор на ведение дела. Оплату можете внести частями, я войду в положение. А пока — собирайте всё, что можете. Любые документы, любые записи разговоров, сообщения. Если свекровь звонит — записывайте разговоры на диктофон. Если пишет — сохраняйте скриншоты. Всё, что угодно, что может подтвердить её намерения и обман.
Мы подписали бумаги, договорились о следующей встрече. Адвокат сказал, что начнёт готовить иск и запросы в нотариальную палату.
Выходили из конторы с новыми чувствами. Впервые за долгое время я видела свет в конце туннеля. Не яркий, слабенький, но свет.
— Ну что, — сказал Дима, когда мы вышли на улицу. — Будем бороться?
— Будем, — ответила я и взяла его за руку.
День был пасмурный, серый, но мне казалось, что солнце пробивается сквозь тучи. Мы пошли пешком к метро, обсуждая планы. Дима говорил, что надо бы съездить к нотариусу, разузнать о нём, но адвокат сказал пока не светиться, не спугнуть.
Вдруг у Димы зазвонил телефон. Он посмотрел на экран, помрачнел.
— Мать, — сказал коротко и сбросил звонок.
Телефон зазвонил снова. Он опять сбросил. В третий раз я не выдержала.
— Возьми, — сказала я. — Узнай, что ей нужно. Может, сама что-то расскажет.
Дима кивнул, нажал на кнопку.
— Да, мам. Что случилось?
Я слышала только его голос, но по лицу видела, что разговор тяжёлый.
— Нет, я не вернусь... Да, я у Наташи... Мам, я всё сказал... Какие документы? Я ничего не брал... Не знаю, может, ты сама куда-то дела... Обыщи, я не брал.
Он замолчал, слушал. Потом лицо его изменилось.
— Что значит, ты подала заявление? В полицию? Мам, ты с ума сошла? Какая кража? Я твой сын!.. Да плевать я хотел на твоего Олега!.. Хорошо, если ты так хочешь, разбирайся. Удачи тебе.
Он нажал отбой и уставился на меня растерянно.
— Она в полицию подала. Говорит, я украл у неё важные документы и деньги. Требует, чтобы я вернул всё немедленно, иначе на меня заведут уголовное дело.
У меня сердце ушло в пятки.
— Какие деньги?
— Говорит, из конверта двести тысяч пропали. Того самого, который она нам оставляла. Помнишь?
Я похолодела.
— Дима, конверт у меня. В комоде лежит. Я его не трогала, он так и лежит с того вечера.
— А она говорит, что пропал. Что она забыла его у нас, а когда вернулась мысленно, его уже не было. И что я его взял, когда за вещами приезжал.
Мы переглянулись. Вот это поворот.
— Она специально, — сказала я тихо. — Чтобы тебя посадить. Чтобы мы не рыпались с документами.
— Похоже на то, — Дима провёл рукой по лицу. — Что делать будем?
— К адвокату, — ответила я. — Немедленно. И конверт этот нужно сохранить, ни в коем случае не тратить. Это теперь вещественное доказательство.
Мы развернулись и почти бегом направились обратно в юридическую контору. Дмитрий Сергеевич ещё был на месте, удивился нашему возвращению, но выслушал внимательно.
— Значит, так, — сказал он, когда мы закончили. — Деньги не трогайте, храните как зеницу ока. Если придут с обыском, предъявите, скажете, что это она сама оставила. И запишите разговор с ней, если позвонит ещё. Пусть сама подтвердит, что оставляла деньги добровольно. А про кражу — это она погорячилась. Если мы докажем, что она сама их оставила, никакой кражи нет. Это гражданско-правовые отношения, а не уголовные.
Он посмотрел на нас серьёзно.
— Ваша свекровь, похоже, решила играть по-крупному. Значит, и нам нельзя мелочиться. Готовьтесь к войне. Настоящей. С полицией, с судами, с адвокатами. Но если выстоите — победите.
Мы вышли от адвоката уже в полной темноте. На улице моросил дождь, холодный, противный. Дима обнял меня за плечи.
— Прости меня, Наташ, — сказал он вдруг. — Это я во всём виноват. Я повёлся на манипуляции, я тебя уговорил квартиру переписать. Если бы не я...
— Если бы не ты, я бы сейчас одна была, — перебила я. — И без документов этих. И без надежды. Так что не казни себя. Вместе пришли к этому, вместе и выберемся.
Мы пошли к метро. Дождь усиливался, но нам было всё равно. Внутри горел огонёк. Слабый, но живой.
Вечером в общаге я пересчитала деньги из конверта. Двести тысяч, ровно, как она и говорила. Переложила в другой конверт, подписала: «Тамара Павловна, дарение от такого-то числа». Спрятала подальше.
Дима сидел за столом, писал какие-то заметки для адвоката. За стеной гремела музыка, соседи ругались на кухне. Обычный вечер в обычной общаге.
Но теперь здесь была надежда. И мы за неё собирались .
В ту ночь мы почти не спали. Лежали на узком диване, прижимаясь друг к другу, и прислушивались к каждому шороху за дверью. Казалось, что вот-вот ворвутся с обыском, начнут вытряхивать вещи, задавать вопросы. Дима несколько раз вставал, подходил к окну, курил в форточку, хотя бросил ещё полгода назад.
Утром я встала разбитая, с тяжёлой головой. На работу нужно было идти, но сил не было совсем. Дима сказал, что сам всё сделает, что я должна отдохнуть. Но какой там отдых.
Около десяти утра в дверь постучали. Не громко, но настойчиво. Мы с Димой переглянулись. Он пошёл открывать.
На пороге стоял участковый. Невысокий мужчина лет сорока, в форме, с усталым лицом. За его спиной маячил ещё один, в гражданском, с корочкой в руках.
— Здравствуйте, — сказал участковый. — Вы Дмитрий? Сын гражданки Петровой Тамары Павловны?
— Да, я, — Дима стоял в дверях, не пропуская их внутрь.
— Пройдёмте, поговорить надо. И супруга ваша пусть выйдет. Есть заявление о краже.
Я вышла из-за спины Димы. Сердце колотилось где-то в горле.
— Здравствуйте, — сказала я как можно спокойнее. — Проходите. Только у нас тесно, извините.
Мужчины вошли. Участковый оглядел комнату, плесень на стенах, дешёвую мебель, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Второй, в гражданском, представился следователем, фамилию я не запомнила.
— Гражданин Петров, — обратился следователь к Диме, — ваша мать обвиняет вас в краже документов и денежных средств в размере двухсот тысяч рублей. Что можете сказать?
Дима глубоко вздохнул. Я видела, как он волнуется, но старается держаться.
— Ничего я не крал. Это моя мать сама принесла эти деньги и оставила у нас. Сказала, что дарит на подъём. Я их не брал, они лежат в том ящике, — он кивнул на комод.
Следователь переглянулся с участковым.
— Можете показать?
— Да, конечно.
Дима подошёл к комоду, выдвинул ящик с бельём, достал конверт. Протянул следователю.
— Вот. Все двести тысяч. Мы их не тратили. Даже не прикасались.
Следователь взял конверт, заглянул внутрь, пересчитал. Потом посмотрел на нас внимательно.
— И давно они здесь лежат?
— С того вечера, как мать приходила, — ответил Дима. — Она хотела нам помочь деньгами. Мы отказались, но она оставила конверт на столе и ушла. А вчера позвонила и сказала, что я украл.
— А документы? Какие-то бумаги она тоже обвиняет вас в краже.
Дима посмотрел на меня. Я кивнула.
— Есть такие бумаги, — сказал он. — Но это не кража. Я их взял, потому что они доказывают, что мать меня и мою жену обманула с квартирой. Это расписка нотариуса и договор. Они сейчас у адвоката.
Следователь нахмурился.
— У адвоката? По какому делу?
— Мы готовим иск о признании дарственной недействительной. Мать обманом заставила жену переписать на неё квартиру, а потом продала. Мы хотим вернуть деньги.
Участковый и следователь снова переглянулись. Ситуация явно выходила за рамки простой кражи.
— Документы нужно вернуть, — сказал следователь твёрдо. — Это собственность вашей матери, вы не имели права их забирать.
— А она имела право забирать у нас квартиру? — вмешалась я. Голос дрожал, но я старалась говорить твёрдо. — Она нас на улицу выкинула, в эту общагу. Мы два года ютимся здесь, а она на наши деньги шубы покупает своему альфонсу.
Следователь поднял руку, останавливая меня.
— Гражданка, давайте без эмоций. Я понимаю, ситуация сложная. Но закон есть закон. Документы нужно вернуть. А деньги... деньги мы изымем как вещественное доказательство. Составим протокол, вы всё распишете. Дальше будет разбирательство.
Он достал бланки, начал заполнять. Дима стоял бледный, сжимая кулаки. Я положила руку ему на плечо, чувствуя, как он дрожит от напряжения.
Пока следователь писал протокол, участковый оглядывал комнату. Потом негромко спросил:
— А что за квартира была? Где?
— На Первомайской, — ответила я. — Трёшка в кирпичном доме. Бабушкина. Я там всю жизнь прожила.
Участковый покачал головой.
— Знаю те дома. Хорошие квартиры. И как же вы на такое согласились?
Я горько усмехнулась.
— Поверили. Свекровь обещала, что всё по-честному, что мы будем жить дальше. А через год подала в суд на выселение. Меня выгнали, муж остался, но ненадолго. Она и его выжила, когда альфонса привела.
Следователь поднял голову от бумаг.
— Альфонса? Это кто?
— Любовник её, Олег. Массажист. Молодой, красивый, живёт у неё, деньги тянет. Он и подбил её, наверное, квартиру продать, чтобы было на что жить.
Следователь хмыкнул, но ничего не сказал. Закончил писать, протянул нам протокол.
— Читайте, подписывайте. Деньги я забираю, они пойдут на экспертизу. Документы, которые у адвоката, верните в течение трёх дней. Иначе будут проблемы.
— Какие проблемы? — не выдержал Дима. — Мать нас обманула, а мы виноваты?
— Виноваты или нет — суд решит. А пока вы взяли чужое имущество без спроса. Это кража, статья сто пятьдесят восьмая. Если мать не отзовёт заявление, дело может дойти до суда. Советую договориться мирно.
Я хотела возразить, но Дима сжал мою руку.
— Хорошо, мы поняли. Документы вернём.
Следователь кивнул, забрал конверт с деньгами, и они с участковым ушли. Мы остались вдвоём в тишине.
— Зачем ты согласился документы вернуть? — зашипела я на Диму. — Это единственное, что у нас есть!
— А что я должен был сделать? — он повернулся ко мне, глаза злые, растерянные. — Посадить меня хочешь? Чтобы я в тюрьму сел, а ты одна тут куковала? Мы отдадим копии, у адвоката останутся. А оригиналы вернём, пусть подавятся.
Я выдохнула. Он прав, конечно. Но было до слёз обидно.
Весь день мы ходили как в воду опущенные. Дима позвонил адвокату, рассказал о визите полиции. Дмитрий Сергеевич сказал, что это ожидаемо, что свекровь пытается давить, и что копии документов у него уже есть, оригиналы можно вернуть. Главное — сохранить доказательства, что мы пытались решить дело миром.
Вечером Дима поехал к матери. Я хотела с ним, но он сказал, что лучше одному. Вернулся через два часа, злой, уставший, но с пустыми руками.
— Не взяла, — сказал он, падая на диван. — Сказала, что раз я вор, то пусть документы останутся у следователя. И что она будет настаивать на уголовном деле.
— А Олег? — спросила я.
— Олега не было. Уехал куда-то на её машине. Мать одна сидела, злая, как черт. Я ей пытался объяснить, что мы не враги, что хотим только справедливости. А она кричала, что я предатель и что она меня из сердца вон.
Я села рядом, обняла его.
— Ничего, прорвёмся. Адвокат сказал, что если она не отзовёт заявление, мы подадим встречное. За клевету.
Дима только вздохнул.
Прошло три дня. Мы жили как на иголках, ждали звонка от следователя, от адвоката, от кого угодно. На работу я ходила как автомат, домой возвращалась выжатая. Дима тоже работал, но вечерами мы подолгу сидели, обсуждали, что будет дальше.
А потом случилось то, чего мы совсем не ожидали.
Вечером, когда я уже собиралась ложиться, в дверь постучали. Тихо, но настойчиво. Дима открыл, и я услышала незнакомый мужской голос.
— Дмитрий? Можно войти?
Я вышла из комнаты и обомлела. На пороге стоял Олег. Тот самый Олег, альфонс и любовник свекрови. Высокий, накачанный, в дорогой куртке, с золотой цепью на шее. Выглядел он неважно — взлохмаченный, под глазами синяки, на скуле ссадина.
— Ты чего припёрся? — Дима загородил проход. — Иди отсюда, пока я тебе вторую скулу не сломал.
— Погоди, — Олег поднял руки. — Я не драться. Я поговорить. Дело есть. Впусти, а?
Дима посмотрел на меня. Я пожала плечами. Он нехотя отступил, пропуская гостя.
Олег вошёл, оглядел комнату. Брезгливо поморщился, но смолчал. Сел на стул, закинул ногу на ногу.
— Короче, дело такое, — начал он. — Ваша мать, Тамара Павловна, меня кинула.
Мы с Димой переглянулись.
— В смысле — кинула? — спросил Дима.
— В прямом. Я у неё полгода жил, как сыр в масле катался. Деньги давала, шубы покупала, машину обещала. А на днях заявление в полицию написала. На меня.
— На тебя? За что?
— Обвинила в краже. Говорит, я у неё пятьсот тысяч тыщ украл и документы какие-то. А я ничего не крал. Это она мне сама давала, на подарки, на жизнь. А теперь, видите ли, одумалась. Деньги ей назад подавай. А у меня нет таких денег. Я их потратил уже.
Я слушала и не верила своим ушам. Свекровь обвиняет в краже собственного любовника? Это что-то новенькое.
— И ты к нам зачем пришёл? — спросил Дима. — Мы тебе не адвокаты.
— Я знаю, — Олег заёрзал на стуле. — Но вы тоже с ней судитесь, я слышал. У вас адвокат есть. Может, объединимся? Я могу показания дать, что она меня деньгами задаривала, что квартиру продала и деньги эти на меня тратила. Это же вам на руку, да? Докажете, что она мошенница.
Дима усмехнулся.
— А с чего ты взял, что мы тебе поверим? Ты нас с ней из квартиры выживал, вместе с ней радовался, когда мы в общагу переехали. Помнишь?
Олег поморщился.
— Помню. Дурак был. Думал, она богатая, квартира есть, деньги есть. А она, оказывается, всё на вас отыграла. Я когда узнал, что квартиру вашу продала и вы здесь живёте, офигел. А потом она начала про заявление в полицию говорить. Я ей: ты чего, Тамара, мы же вместе. А она: ты мне никто, иди отсюда, пока милицию не вызвала.
Он замолчал, потёр ссадину на скуле.
— Это она мне поставила, — кивнул он на лицо. — Сковородкой. Прямо по морде. Сумасшедшая баба.
Мы с Димой переглянулись. Ситуация была настолько абсурдной, что хотелось смеяться. Но было не до смеха.
— И что ты предлагаешь? — спросила я.
— Предлагаю помочь друг другу. Вы меня прикрываете, я вам помогаю. У меня есть записи разговоров с ней. Я, знаете, на всякий случай записывал. Мало ли. Она там про квартиру говорит, про то, как вас обвела вокруг пальца, про нотариуса, которому заплатила. Всё есть.
У меня перехватило дыхание.
— Записи? Какие записи?
— Телефонные. Она любила по телефону трепаться, а я включал диктофон. Думал, если что — пригодится. Теперь пригодилось.
Он достал телефон, показал. Там действительно были файлы, с датами, длинные разговоры.
— Зачем ты нам это предлагаешь? — спросил Дима подозрительно.
— А затем, что она на меня заявление настрочила. Если вы её засудите за мошенничество, ей будет не до меня. Может, заберёт заявление. Или я сам подам встречное, за клевету. Но без адвоката мне не справиться. А у вас адвокат есть. Возьмите меня как свидетеля, договоритесь с ним, чтобы и меня представлял. Я заплачу, сколько скажет.
Мы с Димой молчали. Слишком неожиданным было это предложение. Ещё вчера мы считали Олега врагом, а сегодня он предлагает союз.
— Нам посоветоваться надо, — сказал Дима. — С адвокатом.
— Конечно, — Олег встал. — Я позвоню завтра. Вот мой номер.
Он протянул визитку. Дорогую, с тиснением. Видно, заказывал, когда у свекрови деньги водились.
— И вот ещё, — он протянул флешку. — Здесь копии записей. Послушайте. Там есть интересное. Про нотариуса, про то, как она радовалась, что вас кинула. И про двести тысяч, которые вам оставила. Она там говорит, что это специально, чтобы вас подставить, если что.
Я взяла флешку дрожащими руками.
— Спасибо, — сказала тихо.
Олег кивнул, надел куртку и вышел. Мы остались вдвоём, глядя друг на друга.
— Это что сейчас было? — спросил Дима.
— Не знаю, — честно ответила я. — Но кажется, у нас появился союзник.
Мы сели за стол, включили старый ноутбук, вставили флешку. Записи были плохого качества, но голос свекрови я узнала сразу. Она говорила с Олегом, видимо, по телефону, и не стеснялась в выражениях.
— ...да, я им эти двести тысяч оставила, пусть теперь докажут, что не брали. Если что, скажу, что украли. А документы Дима у меня спёр, но я заявление написала, теперь у них будут проблемы. Пусть знают, как против матери идти...
Я слушала и чувствовала, как внутри закипает ярость. Она специально подставила родного сына. Специально оставила деньги, чтобы обвинить в краже. И всё это — чтобы мы не рыпались, не пытались вернуть квартиру.
Дима сидел белый, как мел.
— Слышал? — спросила я шёпотом.
— Слышал, — ответил он глухо. — Теперь я точно знаю, что матери у меня нет. Есть чужая, злая баба, которая готова родного сына в тюрьму посадить ради денег и альфонса.
Он встал, подошёл к окну. Долго стоял, глядя в темноту. Потом обернулся.
— Завтра едем к адвокату. Покажем записи. Пусть Олега тоже подключает. Вместе мы её сделаем.
Я подошла к нему, обняла. Мы стояли вдвоём в тесной комнате общаги, и впервые за долгое время я чувствовала, что мы не одни. Что есть надежда. И что справедливость всё-таки существует. Пусть даже приходит в таком странном обличье, как альфонс Олег с флешкой компромата.
Месяц после визита Олега пролетел как один день. Мы почти не спали, метались между работой, адвокатом, сбором документов. Дмитрий Сергеевич оказался настоящим профессионалом. Он изучил записи, которые принёс Олег, составил грамотные запросы в нотариальную палату, подготовил исковое заявление о признании дарственной недействительной и взыскании стоимости квартиры.
Олег тоже не подвёл. Он пришёл к адвокату, дал показания, подписал все бумаги. Оказалось, что у него есть не только записи разговоров со свекровью, но и фотографии каких-то документов, которые она неосторожно оставляла на виду. Всё это легло в основу нашего дела.
Самым трудным было забрать заявление из полиции. Следователь, который вёл дело о краже, вызвал нас для дачи показаний. Мы принесли распечатки разговоров свекрови, где она сама признавалась, что оставила деньги специально. Следователь долго изучал бумаги, потом позвонил Тамаре Павловне.
— Гражданка Петрова, — сказал он сухо, — вам придётся приехать и объяснить эти записи. Потому что они противоречат вашим показаниям.
Что там было на том конце провода, я не слышала, но через два дня нам позвонили и сказали, что заявление о краже Тамара Павловна забрала. Видимо, поняла, что дело пахнет керосином и ей же хуже будет.
Но главное было впереди. Суд.
Дату назначили на середину ноября. Мы пришли заранее, сели на скамейку в коридоре. Дима держал меня за руку, молчал. Я смотрела на проходящих мимо людей, на адвокатов с папками, на подследственных в наручниках, которых конвоиры вели в залы заседаний. Всё это казалось каким-то страшным сном.
Тамара Павловна появилась за пять минут до начала. Вошла в сопровождении какого-то мужчины в дорогом костюме — видимо, наняла адвоката. Сама она выглядела... постаревшей, что ли. Волосы уложены, но под глазами тёмные круги, губы поджаты. Олега рядом не было. Увидев нас, она отвернулась, сделала вид, что не замечает.
Мы зашли в зал. Судья — женщина лет пятидесяти, с усталым лицом и пронзительным взглядом — предложила сторонам представиться. Началось заседание.
Первым слово дали нашему адвокату. Дмитрий Сергеевич говорил спокойно, уверенно, перечислял факты: дарственная оформлена с нарушением, нас ввели в заблуждение, нотариус действовал недобросовестно, что подтверждается распиской о получении взятки. Потом он перешёл к записям разговоров, где Тамара Павловна openly обсуждала свой план, как выселить нас и продать квартиру.
Судья слушала внимательно, делала пометки. Когда дело дошло до записей, она попросила включить их. В зале повисла тишина, и раздался голос свекрови. Тот самый, приторный, но сейчас в нём отчётливо слышались нотки злорадства:
«...да, я им эти двести тысяч оставила, пусть теперь докажут, что не брали. Если что, скажу, что украли. А документы Дима у меня спёр, но я заявление написала, теперь у них будут проблемы...»
Тамара Павловна побелела. Её адвокат что-то зашептал ей на ухо, но она только мотала головой.
Когда запись закончилась, слово дали ответчице. Свекровь поднялась, поправила юбку и начала говорить. Голос дрожал, но она старалась держаться.
— Всё это ложь, — заявила она. — Записи сфабрикованы, этот Олег — мошенник, он меня обворовал и теперь мстит. А сын с невесткой просто хотят меня разорить. Я пожилой человек, мне нужна поддержка, а они...
— Уточните, — перебила судья, — вы утверждаете, что записи подделаны?
— Да, подделаны! — выпалила свекровь.
— Хорошо. Мы назначим экспертизу, — судья сделала пометку. — Это займёт время, но если экспертиза подтвердит подлинность, это будет дополнительным доказательством.
Адвокат свекрови попытался оспорить расписку нотариуса, заявил, что её могли подбросить, что она не имеет отношения к делу. Но Дмитрий Сергеевич тут же предъявил запрос в нотариальную палату, из которого следовало, что нотариус, оформлявший дарственную, уже лишён лицензии за подобные махинации. И сейчас против него возбуждено уголовное дело.
Это был нокаут. Я видела, как сникла Тамара Павловна, как её адвокат заёрзал на стуле.
Дальше вызвали свидетелей. Первым был Олег.
Он вошёл в зал, одетый скромно, без золотых цепей, в простой куртке. Видно, адвокат посоветовал не выделяться. Рассказывал он спокойно, без эмоций. Как познакомился с Тамарой Павловной, как она сама предлагала ему деньги, подарки, как хвасталась, что ловко обвела нас вокруг пальца с квартирой.
— Она говорила, что это была её идея, — сказал Олег, глядя на судью. — Сказала, что невестка дура, раз повелась, и что теперь у неё есть деньги и можно пожить в своё удовольствие. Я, если честно, не знал всех подробностей, думал, у неё своя квартира. А когда узнал, что она родного сына на улицу выкинула, мне стало не по себе.
— Почему же вы не ушли от неё тогда? — спросила судья.
— Думал, разберусь, — Олег пожал плечами. — Глупый был. А когда она на меня заявление написала, понял, что надо идти в суд и рассказывать правду.
Тамара Павловна сидела, вцепившись в край стола. Глаза её метали молнии, но она молчала. Видимо, адвокат посоветовал не усугублять.
Потом вызвали соседку из общаги, тётю Зину. Она рассказала, как я жила, как работала, как свекровь приходила и какие разговоры вела. Про двести тысяч тоже подтвердила — видела конверт на столе своими глазами.
Суд длился почти четыре часа. Когда стороны выступили с последним словом, судья удалилась в совещательную комнату. Мы вышли в коридор. Дима курил одну сигарету за другой, хотя бросил. Я сидела на скамейке, сжимая в руках платок. Тамара Павловна стояла в другом конце коридора, окружённая адвокатом, и что-то быстро ему говорила.
Через час нас пригласили обратно.
Судья зачитала решение. В зале стояла мёртвая тишина, каждое слово отдавалось эхом.
— Суд, рассмотрев материалы дела, заслушав стороны и свидетелей, постановил: признать договор дарения квартиры, заключённый между Натальей Сергеевной и Тамарой Павловной, недействительным ввиду совершения его под влиянием обмана. Взыскать с Тамары Павловны в пользу Натальи Сергеевны рыночную стоимость квартиры в размере пяти миллионов восьмисот тысяч рублей, проценты за пользование чужими денежными средствами, компенсацию морального вреда в размере ста тысяч рублей, а также судебные издержки. В удовлетворении встречного иска Тамары Павловны о защите чести и достоинства отказать.
Я не слышала, что было дальше. В ушах зашумело, перед глазами всё поплыло. Дима схватил меня за руку, сжал так, что стало больно. Я повернулась к нему, и мы обнялись прямо в зале суда, не обращая внимания ни на кого.
Тамара Павловна вскочила с места, закричала:
— Это неправда! Я буду обжаловать! Вы все сговорились!
Её адвокат пытался успокоить, увести из зала. Она вырывалась, кричала что-то про несправедливость, про то, что мы её разорили. Но я уже не слушала.
Мы вышли из здания суда на морозный воздух. Был уже вечер, зажглись фонари, падал редкий снег. Первый снег в этом году. Я подставила ладонь, поймала снежинку и улыбнулась.
— Получилось, — сказала я тихо. — Неужели получилось?
— Получилось, — Дима обнял меня за плечи. — Ты слышала, сколько она нам должна? Почти шесть миллионов.
— Слышала. Но будут ли у неё эти деньги?
— Квартиру она продала, деньги у неё были. Часть, правда, Олегу перепала. Но он, кстати, обещал вернуть, что не потратил. Совесть, видать, проснулась.
Мы пошли к метро, держась за руки. На душе было легко и странно. Столько лет борьбы, столько слёз — и вот оно, решение. Конечно, это ещё не конец. Свекровь может подать апелляцию, тянуть время, прятать деньги. Но адвокат сказал, что шансов у неё мало, доказательства слишком серьёзные.
Через неделю мы встретились с Дмитрием Сергеевичем, чтобы обсудить дальнейшие шаги. Он объяснил, что теперь нужно получить исполнительный лист и передать его приставам. Они будут взыскивать деньги: описывать имущество свекрови, снимать со счетов, удерживать из пенсии.
— Это не быстро, — предупредил адвокат. — Может занять годы. Но она заплатит. Рано или поздно.
Олег, кстати, тоже пришёл на встречу. Выглядел он иначе — спокойнее, серьёзнее. Рассказал, что уехал от Тамары Павловны, снял квартиру, устроился на работу. Не массажистом, а в фитнес-клуб тренером. Пообещал, что вернёт деньги, которые она на него потратила, как только сможет.
— Вы не думайте, я не альфонс, — сказал он, глядя в сторону. — Просто жизнь закрутила. Она сама мне эти деньги совала, я и не отказывался. А когда понял, что к чему, уже поздно было. Теперь буду отрабатывать.
Мы с Димой переглянулись. Верить ему или нет — непонятно. Но он реально помог нам выиграть суд. Без его записей ничего бы не получилось.
Прошло полгода. Деньги мы пока получили только часть — приставы арестовали счета свекрови, списали около миллиона. Остальное она выплачивает частями, каждый месяц понемногу. Говорят, продала свою старую хрущёвку, переехала в съёмную квартиру. Олег с ней больше не живёт, да и вообще, по слухам, она одна, ни с кем не общается.
Мы с Димой сняли нормальную квартиру, не роскошную, но чистую и тёплую. Я уволилась из магазина, устроилась на другую работу, с нормальной зарплатой. Дима тоже нашёл место получше. Потихоньку откладываем деньги, думаем об ипотеке. Своя квартира — это теперь наша главная мечта.
Бабушкины вазочки и салфетки, которые я успела забрать из общаги, стоят на полке в новой квартире. Иногда я смотрю на них и вспоминаю, через что мы прошли. И думаю, что бабуля мной гордилась бы. Я не сдалась.
Вчера вечером позвонил незнакомый номер. Я ответила — молчание. Потом тихий голос:
— Наташа, это Тамара Павловна. Доченька, прости меня, Христом Богом прошу. Я старая, больная, одна. Может, помиримся? Я внуков хочу нянчить, семью...
Я слушала и молчала. Вспоминала, как она стояла на пороге нашей общаги с конвертом и улыбалась. Как называла меня «никто» и «чужая». Как смотрела, когда нас выселяли.
— Тамара Павловна, — сказала я спокойно. — У вас есть адвокат. Все вопросы — через него. А меня больше не беспокойте.
И положила трубку.
Дима спросил, кто звонил. Я сказала — ошиблись номером. Он не поверил, но промолчал.
Вечером мы сидели на кухне, пили чай и смотрели в окно. За окном шёл дождь, но теперь это был просто дождь, а не напоминание о сырости в общаге. У нас было тепло, уютно и тихо.
— Знаешь, — сказал Дима, — я всё-таки жалею, что так вышло. Не о том, что мы выиграли. А о том, что мать стала врагом. Но выбора не было.
— Выбор есть всегда, — ответила я. — Она его сделала. А мы сделали свой.
Мы помолчали. Потом Дима взял меня за руку.
— Спасибо, что не ушла. Что верила. Что боролась.
— Спасибо, что вернулся, — сказала я. — И что не струсил.
За окном стемнело. Где-то далеко зажглись огни большого города. Мы сидели вдвоём и молчали. Молчание было тёплым и родным.
А утром начался новый день. Обычный, будничный, с работой, заботами, планами. Но теперь в нём было главное — надежда, что всё будет хорошо. Потому что мы это заслужили.