Чемпиону мира и Европы по хоккею, победителю первенства СССР в составе "Спартака" вратарю Виктору Криволапову 4 марта исполнится 75 лет. В интервью ТАСС он рассказал об отношениях с Владиславом Третьяком, вспомнил, каким был Валерий Харламов и почему в сборную Советского Союза не включали двух вратарей из "Спартака"
— Вам, воспитаннику школы "Спартака", доводилось работать с Александром Игумновым, которому первому в СССР дали звание заслуженного тренера страны за работу с детьми. Каким вы его запомнили?
— Это великий человек, мой первый учитель, а он запоминается на всю жизнь. Учил детей играть в хоккей, воспитывал силу воли, в этом плане он был очень сильный тренер. Он меня поддерживал как вратаря. Раньше ведь играли без масок, и он запрещал ребятам бросать верхом, говорил: "Вы что, хотите нашего вратаря убить?" Я в 14 лет попал в "Спартак", в это время сейчас уже заканчивают играть (смеется). У него было хорошее отношение ко всем игрокам, все его слушались как отца родного. Он не кричал, не обзывал, был хорошим воспитателем.
— В то время в командах не было тренеров вратарей. Как и с кем вы занимались в "Спартаке" и сборной?
— В "Спартаке" с Виктором Зингером. Я первый раз попал на игру в Сокольниках, стоял за сеткой, болел за "Спартак", меня Игумнов и пригласил. Мне понравилась игра Зингера, я тянулся к нему как к старшему товарищу. Потом при команде мастеров была молодежная тройка в составе Сергея Короткова, Константина Климова, Виктора Шалимова, мы попали в молодежную сборную. Зингер тоже был для меня как отец родной, мы с ним жили в одном номере — нас, вратарей, всегда селили вместе. По жизни он был очень добросовестным, добродушным, на тренировках со мной очень много занимался. Все атлетизмом занимались, а он говорил, зачем нам, вратарям, качать мышцы. Он брал теннисные мячи, и мы отрабатывали реакцию.
— В составе сборной Москвы вы становились чемпионом Спартакиады РСФСР, вашим напарником был Третьяк, с которым вы были почти ровесники. Каким запомнили юного Третьяка?
— С Третьяком мы были в очень хороших, дружеских отношениях, регулярно играли с ним — я за "Спартак", а он за ЦСКА, еще когда мальчиками были. Запомнился добросовестным отношением к хоккею, к тренировкам. Анатолий Тарасов его тренировал, видел, что человек устал, отворачивался и уходил к другим хоккеистам. Так же и со мной, когда я в сборной был, на тренировках гонял до изнеможения. Но не сказать, что Тарасов был деспот. Когда он станет лицом к лицу с игроком, это означает, что хоккеист должен делать так, как он скажет. Как только он отворачивался, люди падали, расслаблялись. Но гонял он очень сильно, тренировки у Тарасова были такие садистские.
— Правда ли, что перед чемпионатом мира 1975 года Третьяк сам определял, кто будет его сменщиком, и предпочел вас более опытному Александру Сидельникову?
— Да, главный тренер Борис Кулагин спрашивал Третьяка, нашел ли он себе второго вратаря. Он и нашел меня. Но в 1975 году я попал в 18 лучших, регулярно был лучшим среди вратарей: Третьяк, я, Сидельников. Тогда мы не то что вместе время проводили, но на хоккейных площадках дружелюбно друг к другу относились, шутили. До сих пор, когда встречаемся с другими ветеранами "Спартака", Третьяк подъезжает, мы вспоминаем былое, как играли. Отношения такими товарищескими и остались.
— На том турнире вы сыграли в трех матчах и стали чемпионом мира, что никому из вратарей "Спартака", кроме Зингера, не довелось сделать. Как смотрелись из ворот те игры (две с командой Польши и одна со шведами — прим. ТАСС), в которых сборная СССР забивала больше 10 голов?
— Кулагин сделал так, что половину матчей играл Третьяк, половину — я. Представляете, какие тогда в нашей команде великие люди играли: тройки Харламов — Петров — Михайлов, Якушев — Шадрин — Шалимов, великолепные защитники. Команда сама была очень сплоченной, капитаном был Борис Михайлов, комсоргом — Владимир Петров. После установки тренеров игроки обсуждали предстоящий матч уже между собой, без тренеров. С поляками, как я помню, отбил буллит.
Когда мне все первый гол не забивали, я очень сильно волновался. А когда пропускал, чувствовал себя спокойно, словно груз с плеч спадал, напряжение уходило. Дальше мне было забивать очень тяжело. Кулагин, тренировавший ЦСКА, говорил, не дайте Криволапову размяться, иначе ему забить больше невозможно будет. ЦСКА у меня самой любимой командой был. Меня под нее выпускали, потому что знали, чем больше у моих ворот моментов, тем мне интересней и забить мне было очень тяжело. Сложнее было с такими командами, как "Трактор".
— Виктор Дорощенко, с которым вы играли в "Спартаке", рассказывал, что Третьяк в чемпионском сезоне-1975/76 в Новосибирске после проигранного матча устроил скандал, предъявив организаторам матча, что ворота на арене меньше на полтора сантиметра. Проигрывать Третьяк не умел?
— Да, насчет этого он жестким был, но по поводу ворот я такого не слышал раньше. Да и Третьяку все равно было, в каких воротах стоять — хоккейных или футбольных. Но проигрывать он не любил, это никому не нравилось.
"10 швов на голове"
— Главный тренер "Спартака" (1968−1970, 1974−1977 годы — прим. ТАСС) Николай Карпов в ваш адрес выступал с критикой, имея в виду, что вы не прошли испытание медными трубами после сезона-1974/75. Как вы сами воспринимали такие слова в свой адрес?
— Я такого не помню, может, в газете он об этом говорил. Но мне — нет, если только шутя он журналисту отвечал. Тот сезон был у меня самый сильный — в Сокольниках на открытом льду мы из 10 матчей выиграли все 10. И после этого меня пригласили в первую сборную.
— Есть такое мнение, что "Спартак" мог в 1970 году стать обладателем Кубка чемпионов, если бы во втором матче финала с ЦСКА играли не вы, а Зингер. Обидно ли было такое вам слышать?
— Я сам чувствовал, что подвел тогда команду. Мне было 19 лет, против меня играли такие корифеи, как Анатолий Фирсов, который мне от синей линии забивал. Игумнов мне тогда сказал, раз ты шайбу от синей линии между ног пропускаешь, то тебя надо снимать. Фирсов первым в стране так начал щелкать. А у меня какая-то неуверенность тогда была. Первую игру, которую мы выиграли 3:2, я провел очень хорошо, мне не забили ни одной шайбы (Криволапов вышел на замену при счете 2:0 в пользу ЦСКА — прим. ТАСС). После этого еще в молодежную сборную взяли. После второй игры я был расстроен, задохнулся, сил у меня не хватило. Скорее всего, оказался не готов ко второму матчу. Подъехал к Борису Майорову, сказал, что не могу играть, задыхаюсь. А он в ответ, Витя, давай, стой.
— Третьяка за всю карьеру травмы обходили, а Зингер часто получал курьезные повреждения: ему доставалось шайбой от Фирсова, когда он маску снимал, ломал ногу после того, как наехал на брошенную болельщиками монету. Вас серьезные травмы миновали?
— Когда играл против СКА в Ленинграде, потянул "кресты" и колено, выбыл на 14 дней. С "Динамо" мне шайбой в пятку ударили сбоку, я на правую ногу не мог наступить. Мне ногу "заморозили", и на следующий день я играл. Как-то я проходил медобследование. Мне сказали, что в пятке трещина, которая появилась 40 лет назад. Но я не чувствую ни трещины, ни боли. В лоб мне шайбой попадали, когда играл в молодежке. Маска выдержала, а лоб — нет. Меня отвезли в больницу с рассечением, зашивали его. А так травмы маленькие были, когда в основном клюшками давали по голове сзади. Раньше маска просто на резинках была — только лицо защищалось, но не затылок. Когда шайбу накрываешь, клюшкой могли ударить по голове, швов 10 у меня было.
— Какой из двух троек в чемпионате вам было противостоять особенно тяжело — спартаковской с Шадриным на тренировках или армейской с Петровым?
— Конечно, спартаковской. Они были виртуозами, так комбинации разыгрывали во время упражнений "три против одного", "три на три".
— Зингера уговорили вернуться в "Спартак" в 1974 году после вашей травмы. В чемпионском сезоне-1975/76 он вышел на лед в матче с "Торпедо", в котором решалась судьба золотых медалей, и провел примерно вдвое больше матчей, чем вы. Не было от этого обидно?
— Нет, конечно. С "Торпедо" меня поставили в третьем периоде. Я уважал этого человека как отца. Он вытащил ту команду к чемпионству.
— Зингер рассказывал, что ему приходилось клюшкой выгонять со своего пятачка игроков соперника. В частности, так он справлялся с Борисом Михайловым. Как защитники в "Спартаке" помогали в этом плане вам?
— Я командовал ими, кричал "сзади, справа, слева", они меня слушались. Когда перед матчем игроки собираются кружком, я потом оставлял отдельно защитников и говорил им, очищайте пятак, чтобы никто не мог добить шайбу. Пускай мне бросают с любой дистанции, ваше дело, чтобы не добивали и чтобы мне игроки соперника не мешали. Защитники хорошо делали свое дело, мне бросали со всех расстояний, но мне тяжело было забить, я хорошо читал игру. Например, я видел, что человек мог отдать шайбу влево, чувствовал, кто и что будет делать. Когда выходили двое против одного, я говорил, держите того, кто без шайбы, потому что за шайбу отвечал я. И ко мне прислушивались, меня уважали.
"Полстакана коньяка и шампанского от Харламова"
— По какой причине потом уходили в "Химик", а затем возвращались в "Спартак" обратно?
— Был инцидент на таможне. Я провозил в большом количестве парики, попал под проверку там. Ну и меня на собрании пропесочили, Карпов решил меня отчислить. В "Химик" меня пригласил Юрий Ляпкин, игравший ранее в "Спартаке". Там я провел один сезон, стали там пятыми. Основным вратарем был Александр Пашков — великолепный парень, мы с ним выросли в одном дворе. Ходили с ним на каток при заводе "Серп и молот", и он учил меня вратарскому мастерству, как надо обращаться с шайбой, куда ее отбивать, как стоять. Я и хотел стать вратарем, как он.
В "Спартак" меня вернул Роберт Черенков, который сменил Карпова. Проводили вторую игру с ЦСКА, меня против него и поставили. Оттуда я дружил в основном с Валерием Харламовым. Он меня увидел, говорит, опять ты стоишь, — знал, что мне тяжело забить будет.
— Каким вы помнили Харламова?
— Добродушный парень, мягкий, весельчак. Ни с кем не ссорился, ни на кого не кричал, делал свое дело спокойно.
— Он еще дружил с Александром Мальцевым, вы были в их компании?
— Да, у нас была такая тройка. Был случай, когда они меня пригласили на новоселье одного из вратарей ЦСКА, который получил трехкомнатную квартиру. Я приехал в Архангельское, там Харламов, Мальцев, тройка из "Крыльев Советов" Лебедев — Анисин — Бодунов. Меня спрашивают, курс молодого бойца проходил, я отвечаю: нет, я в армии не служил. Налили мне полстакана коньяка и полстакана шампанского, я и выпил со страху. Мы подружились, приглашали куда-то регулярно, были, как говорится, во всех злачных местах (смеется).
— С тем же Дорощенко вы конкурировали после возвращения из Воскресенска. Почему сыграли только два матча и реально ли Дорощенко был сильнее вас?
— Это Черенков так решил. Не знаю, не понравился я ему. Мне уже было 30 лет, тогда почти все хоккеисты в этом возрасте заканчивали. Это сейчас только расцвет карьеры, могут играть до 43 лет. Дорощенко хорошо играл, молодец, сибирский парень, крепыш.
— Насколько справедлив был Владимир Юрзинов, который после того, как Дорощенко перешел в "Спартак", а не в московское "Динамо", поспособствовал тому, что вратаря не вызывали в сборную СССР на большие турниры?
— В спорткомитете вообще не любили "Спартак", как и Тарасов. Он спрашивал в комитете, где определялся состав сборной, почему там два вратаря "Спартака".
— Дорощенко получил в одном сезоне травму в матче против "Ижстали", за который два года выступали вы. Было ли это при вас?
— Нет, это было без меня. Мне тогда удалось помочь вытащить команду из второй лиги в первую. Был основным вратарем, Геннадий Ушаков — вторым.
— Третьяка приглашали играть в НХЛ в "Чикаго", Дорощенко выступал в Югославии. Вас за границу не звали?
— Нет, я после Ижевска потом играл в воронежском "Буране". И тоже вытащил команду — с последнего места на четвертое.
— Вас часто можно увидеть на домашних матчах "Спартака". Ждете ли вы поздравления от клуба на днях?
— На 60 лет мне вручали юбилейную спартаковскую майку с 60-м номером. Знаю, что хотят отметить в ветеранском кругу 13 марта, когда "Спартак" играет в Москве.