Лариса Гребенюк
У каждого свой Пушкин
Псковская область славится своими пушкинскими местами. Красота и притягательность Михайловского, Тригорского, Пушкинских Гор всего ярче раскрываются в июне, в праздничные дни, посвященные рождению поэта. Но однажды мы решили посетить Пушгоры и соседнее с ними Тригорское в ноябре, воспользовавшись «длинными» выходными. Как оказалось, и осенью в этих местах бывает своё, ни с чем не сравнимое, очарование.
Вначале той поездки мы ненадолго заехали в Святогорский монастырь, находящийся при въезде в Пушкинские Горы, — хотелось напитаться величием места и показать могилу великого поэта нашему подросшему крестнику. Мы с мужем по мере своих сил стремились заниматься нравственным развитием Макара. Его родители, Виктория и Александр, — были не только нашими близкими родственниками, но и добрыми друзьями. У наших семей были схожие интересы, мы очень часто путешествовали вместе, наслаждаясь обществом друг друга.
В Тригорское наше сплочённое общество прибыло к обеду. Редкое здесь в это время года солнце приветливо освещало нам широкую подъездную дорогу, ведущую к бывшему господскому дому. По внешнему виду это не был дворянский дом в привычном смысле, — после того, как когда-то настоящий дом сгорел, хозяева имения приспособили под своё проживание полотняную фабрику. Поэтому теперь перед посетителями Тригорского представало очень длинное выкрашенное в цвет древесной коры одноэтажное здание с парадным террасным крыльцом. Крыльцо украшали белые колонны, обрамлявшие вход в дом. По обеим сторонам от входной двери располагались продолговатые окна в выкрашенных тоже белым наличниках.
Из-за такой непривычной удлинённости окон казалось, что дом во все глаза высматривает, не подъезжают ли к крыльцу долгожданные гости. Здесь, на крыльце дома, легко представлялись и шуршание гальки под колёсами катящейся по аллее пролётки; и звон валдайского колокольчика, извещавшего прибытие тройки; и размеренное цоканье копыт аргамака, прискакавшего со своим седоком из соседнего имения.
К нашему всеобщему огорчению вход в дом, где нынче располагался музей, был закрыт из-за приходившегося на этот день государственного праздника. Всё, чем мы могли довольствоваться, так это тем, что могли заглянуть в дом сквозь оконные стёкла. Удалось увидеть часть стола, накрытого белой скатертью. Похоже, скатерть была тщательно накрахмалена, так как по углам края её характерно топорщились. Праздничную скатерть украшали расставленные на ней чашки с блюдцами и подсвечник на несколько свечей.
«Это, наверное, та же обстановка, что была здесь в те годы, когда в гости к хозяевам наезжал Пушкин» — высказала я своё предположение. И, предложив всем присесть на находившиеся на террасе скамьи, рассказала им всё, что знала о дружбе Александра Сергеевича с семейством Осиповых- Вульф. О том, как любил поэт бывать в гостях у этого семейства: беседовать с хозяйкой дома Прасковьей Александровной; весело проводить вечера с её старшими дочерьми Елизаветой и Анной, и падчерицей Алиной, — каждой из которых поэт посвятил стихотворения. О том, как любил Пушкин уединяться в «библиотечном зальце», где его распоряжению хозяйка любезно предоставляла свою богатейшую библиотеку. И, наконец, о том, что родственницей Прасковьи Александровны являлась Анна Керн, однажды встретившаяся здесь Пушкину...
Похоже, больше всего мой рассказ впечатлил Викторию. Мечтательно прищурив глаза, она протяжно произнесла:
— Представляю, как классно было прогуливаться по аллеям парка в нарядном пышном платье и с кружевным зонтиком в руке.
— Так за чем же дело стало,— тут же ответил ей практичный Александр.— Пошли прогуляемся по парку! Поищем скамью Онегина. Хочу её Макару показать, — они в следующем году как раз будут проходить «Евгения Онегина».
— Какого ещё Евгения Онегина? — с подозрением посмотрел на своего отца наш крестник. Он всегда с подозрением относился к любым дополнительным заданиям, касающимся школьной учёбы.
— Того, что в этом парке на скамье сидел,— перевёл разговор в шуточную плоскость мой муж.
Лариса, [03.03.2026 11:21]
Этого оказалось достаточно, чтобы Макар оживился и направился впереди всех на тропинку, что согласно расположенному на центральной аллее указателю, вела к онегинской скамье. Мы не торопясь, последовали за ним.
Вначале нашему взору представилась стыдливо оголённые велением поздней осени кустарники, тянущиеся вдоль дорожки. Позади них ярмарочными шатрами высились раскидистые ели, повсеместно прикрывая своими зелёными лапами зябнувшие верхушки кустов. Кроны высоких сосен обеспечивали защиту от ветра и создавали особый уют и уединение. Сквозь ветви сосновых деревьев настойчиво пробивалось ноябрьское солнце. Его лучи уже не имели такой силы, чтобы придавать краскам яркость, — они лишь слегка осветляли на стволах деревьев коричневые куски коры, делая их похожими на искусные заплатки.
Иногда растительность расступалась, открывая перед нами пригорок или мост.
Изогнутые мостики с каменными основаниями были перекинуты через широкое, но опустевшее русло искусственного рва. А пригорки были плотно покрыты опавшими листьями, ещё не успевшими слежаться от надоедливых дождей. Сохранившаяся пышность листьев делала каждый пригорок похожим на выгнутую крышку старинного сундука, с небрежно наброшенной на него цветной шалью, сотканной из тонких шерстяных нитей охристого, палевого, желудёвого оттенков. Невозможно было удержаться, чтобы не сойти с дорожки в сторону и не пошуршать лежавшими повсюду листьями. Но стоило нам с Викой это сделать, как такая наша вольность тут же была пресечена: прямо над нами предостерегающе каркнул иссиня-чёрный ворон, восседавший на одной из елей. Строгость пернатого сторожа подействовала и на мужчин: они отвлеклись от обсуждения какой-то интересной им темы и завели беседу с Макаром, вкратце объясняя ему сюжет «Евгения Онегина».
Наконец, дорожка, спустившись вниз, вывела нас к высокому обрыву, за которым виднелась река. Участок, открывшийся взору, напоминал театральную сцену, по обе стороны которой природными декорациями выступали вековые липы с аккуратными, присущими только им кронами, — и клёны с неуклюжими ветвями, нарушающими парковую чопорность. На переднем плане возвышался кряжистый дуб. Похоже, он был очень старым, одна из его массивных искривленных ветвей была даже заботливо подперта специальной доской. Но как бы ни были колоритны окружающие сценическое пространство деревья, взгляд зрителей всё же долго на них не задерживался, — его притягивало белое пятно в центре. Это была знаменитая онегинская скамья. Она стояла на открытом со стороны обрыва пространстве, продуваемом окрестными ветрами. Выкрашенная в тон наличникам и колоннам дома скамья чёткими белыми линиями контрастно выделялась на фоне темной сырой земли. Как жаль, что нельзя присесть на это широкое сиденье, откинуться на высокую удобную спинку или облокотиться на удобный подлокотник: проход к скамье был ограничен,— она представляла собой музейный экспонат! Но даже несмотря на это ограничение, эмоции нас переполнили. Кто-то продекламировал: «Я к вам пишу — чего же боле? Что я могу ещё сказать?» Кто-то вспомнил, что когда-то эту скамью называли «диван Онегина».
А я старалась насмотреться на открывающийся отсюда вид, — ведь по преданию именно здесь любовался прилегающими пейзажами Пушкин, а само Тригорское послужило прообразом усадьбы Лариных, описанной в знаменитом романе! Моему взору предстала серебристая лента извивающейся внизу Сороти. На противоположном её берегу темнел обезлиствленный лес. Лишь изредка его сплошной коричневый пояс перемежался розовато-лиловыми прожилками осиновых стволов. Слева от лесной громады тянулись унылые серые прибрежные холмики, уводящие к виднеющейся совсем вдалеке бледно-жёлтой церковной колокольне.
«Дни поздней осени бранят обыкновенно,
Но мне она мила, читатель дорогой» — вспомнилось вдруг мне непроизвольно, и гений места всецело завладел моим настроением, сделав его возвышенно-приподнятым.
Мои спутники находились в схожем состоянии, — все, кроме Макара, были задумчиво-мечтательны. Мальчишка же с интересом провожал взглядом полёты одиноких листьев. Хоть день и был ясным, но ноябрь давал о себе знать периодическим прилётом с реки холодного ветерка. Под его дуновением редкие жёлтые листики, оставшиеся ещё кое-где на ветвях деревьев, начинали трепетать, словно флажки на реях судна, и, не сумев удержаться, фланировали на значительное расстояние от своего дерева. Стоило листьям коснуться земли, как, подхваченные новым потоком холодного воздуха, они вновь подпрыгивали, пролетали ещё какую-то малость и, наконец, застывали, зацепившись за ветки низких кустов спиреи или прилепившись к шершавым стволам высоких сосен. Полёты этих одиноких осенних странников добавляли умиротворённости волшебному уголку природы, где мы находились. Однако, вскоре коварность ноябрьской погоды проявилась пуще: сырая стылость незаметно прокралась под одежду и вынудила нас прервать прогулку по Тригорскому парку.
Перед отъездом решено было выпить чаю в находившейся рядом с автомобильной стоянкой харчевне. Здесь всё было стилизовано под пушкинские времена. На стойке сияли своими начищенными боками настоящие тульские самовары, среди них на затейливых берестяных блюдах румянились баранки и крендели. В банках зелёного стекла, повсеместно расставленных на полках, посетителям предлагались всевозможные добавки к чаю: липовый цвет, ягоды шиповника, мята, душица, смородиновый лист, сушёная малина и много чего ещё. Каждый из нас выбрал себе чай по вкусу, а вот к чаю мы все, не сговариваясь, заказали одно и то же, — знаменитые розовые блины. Да-да, в меню входили любимые Пушкиным блины с добавлением свекольного сока! Их ему готовила Арина Родионовна, и приготовленных ею блинов Александр Сергеевич съедал до тридцати штук за раз!
Ароматный горячий чай, ноздреватые розовые блины, белоснежный колотый сахар в ажурных вазочках, — всё это официант расставил перед нами на такую же накрахмаленную скатерть, что мы видели, заглядывая в окна музея. Дополнительную прелесть сложившейся за нашим столом обстановке придавало закатное сияние гостеприимного тригорского солнца, которое, не взирая на календарь, приветливо светило нам весь этот день и теперь, напоследок, заглядывало в окна харчевни, обливая золотистым сиянием самовары, стены, подоконники. Под воздействием этой картины наша компания, обычно шумно обменивающаяся шутками, восклицаниями или всплесками смеха, непривычно приумолкла. Казалось, что-то светлое и праздничное витало над нашим столом, погружая каждого сидящего за ним в приятные мысли; рождая сокровенные переживания от прикосновения к связанным с Пушкиным святыням.