Я купила эту квартиру на окраине Москвы четыре года назад, когда ещё работала проектировщицей. Своими руками, точнее, руками наёмных рабочих, но на свои деньги, сделала ремонт. Светлый ламинат, кухня с барной стойкой, панорамное окно в гостиной. Моя крепость. Так я её называла.
С Артёмом мы поженились через четыре года, и он, естественно, переехал ко мне. Первые полгода всё было, как в тумане счастья. Он приносил кофе в постель, мы завтракали у той самой барной стойки, строили планы.
— Может, через год купим машину? — спрашивал он, обнимая меня за талию.
— Давай сначала отложим на отпуск, — отвечала я, а сама думала: «Моя квартира. Наш дом».
Потом приехала его мать, Валентина Сергеевна. На три недели, пока у неё дома делали ремонт.
— Милая, ты только не беспокойся, я не в тягость, — сказала она на пороге, разглядывая прихожую. — О, зеркало прямо напротив двери — не по фэн-шую. Деньги будут утекать.
Я промолчала. На три недели можно и потерпеть.
Через месяц она всё ещё жила у нас. Ремонт, говорила, затянулся. Артём только разводил руками:
— Дарья, родная, она же мама. Куда ей деваться?
А потом он ушёл с работы. «Надоело, — сказал. — Хочу найти себя». Искать себя он начал на диване, с ноутбуком. И с Валентиной Сергеевной, которая теперь вела хозяйство по-своему.
— Дарьюшка, зачем ты такие дорогие сыры берёшь? — говорила она, разбирая продукты из моего пакета. — Артёмучка с детства творожок любит простой. И молоко нужно не пастеризованное, а стерилизованное. И почему хлеб чёрный? Белый полезнее.
— Это мой заработок, Валентина Сергеевна, — попробовала я возразить однажды. — И мои предпочтения.
— Заработок-то твой, — вздохнула она. — А готовлю-то я. Лучше бы ты, милая, больше дома была. Мужа поддержала в трудный период.
Период затягивался. Счет за коммуналку вырос в полтора раза. Продукты я закупала одна. Артём «искал себя», Валентина Сергеевна — экономила моё же молоко, разбавляя его водой для каши. Я стала задерживаться на работе. Проекты не клеились.
Позвонила подруге Кате, не выдержав.
— Они меня съедают, — сказала я, стоя у окна в офисе. — Буквально. Я прихожу, а у меня в шкафу её кофты висят. Мои специи пересыпаны в её баночки. Она мне объясняет, как правильно стирать моё бельё.
— Даш, ты должна провести черту, — твёрдо сказала Катя. — Это твой дом. Твои правила. Иначе сойдёшь с ума.
— А как? Артём смотрит на неё, как на икону.
— Тогда ставь ультиматум. Или они, или твое душевное здоровье.
Вечером того же дня я застала их за ужином. Без меня.
— …ну, вот у соседки Людмилы зять так вкладывается, — говорила Валентина Сергеевна. — И машину ей купил, и на море возит. А наш-то тут, можно сказать, на содержании.
Артём молча ковырял вилкой картошку.
— Содержании у кого, Валентина Сергеевна? — спросила я, снимая пальто. В горле запершило.
— Да ты не принимай на свой счёт, детка. Я вообще-то о том, что мужчине нужно дело. Опору чувствовать. А то какие-то барышни сейчас самостоятельные, всё сами могут… Мужики им и не нужны, по сути.
Я посмотрела на Артёма. Он не поднял глаз.
— Я пойду в душ, — сказала я тихо.
Он зашёл в спальню, когда я уже лежала, глядя в потолок.
— Ты что, обиделась? Мама же не со зла.
— Нет, — ответила я. — Не обиделась. Я просто устала.
— Перетерпи. Она скоро уедет.
«Скоро» не наступало. А я менялась. Стала раздражительной, плакала в душе. Однажды, оплачивая очередную гигантскую сумму за свет, я вдруг ясно подумала: «Я больше не могу».
Это случилось через неделю. Я пришла раньше обычного. Валентина Сергеевна что-то жарила на моей сковороде, которую я не использовала для жарки. Артём смотрел сериал.
— Вот и ладушка наша пришла! — сказала она. — А мы тут без тебя управляемся.
Я поставила сумку, прошла в спальню. Открыла шкаф. Достала два больших чемодана, которые хранились на антресолях. Начала аккуратно складывать вещи Артёма. Руки не дрожали. Была странная, ледяная ясность.
Я выкатила чемоданы в коридор. Потом собрала вещи Валентины Сергеевны в её дорожную сумку и тоже выставила у двери.
Они смотрели на меня, не понимая.
— Дарья? Что это? — спросил Артём, поднимаясь с дивана.
— Это всё, что вам нужно, — сказала я ровно. — Вы съезжаете.
— Что?! — взвизгнула Валентина Сергеевна. — Ты с ума сошла, девка!
— Нет. Я просто больше не собираюсь кормить взрослого мужика и его советчицу, — прозвучал мой голос, чужой и твёрдый. — Вы злоупотребляли моим гостеприимством. Вы сели мне на шею. Всё. Кончился лимит.
— Это мой сын! — загородила его собой Валентина Сергеевна.
— Он твой сын. И ты о нём и позаботишься. У тебя же ремонт закончился? Прекрасно. Сегодня ночуете здесь, завтра к утру освобождаете мою квартиру. Ключи оставить в почтовом ящике.
Артём молчал. Его лицо было бледным.
— Даша… Давай поговорим.
— Все разговоры были. Ты их не слышал. Завтра в девять утра я звоню в дверь. Если вы ещё здесь, звоню в полицию. Как минимум, за незаконное проживание. Квартира моя. Документы в порядке.
Они ушли на следующее утро. Я сменила замки. Первые два дня ходила по комнатам, прислушиваясь к тишине. Потом купила дорогого сыра, который они не одобряли, включила джаз, который они терпеть не могли, и приняла ванну посреди дня.
Через неделю пришло сообщение: «Даша, я был слепым идиотом. Мама уехала к себе. Могу ли я приехать? Хочу всё исправить».
Я посмотрела на барную стойку, где когда-то пили кофе, строя планы. На своё отражение в том самом «неправильном» зеркале.
«Моя крепость», — подумала я. И написала в ответ: «Приезжай. Поговорим».
Дверь для будущего я оставила приоткрытой. Но стены напоминала себе: они — мои. И это — навсегда.