Проживающий в Санкт-Петербурге татарский художник Рашид Гилазов считает, что национальный дух не противоречит интернациональности искусства, а является его внутренней опорой.
В этом интервью он рассказал, почему мусульманское искусство пошло по пути декоративности, останется ли классика вечной, как он относится к современному авангарду и «банану на стене», может ли искусственный интеллект стать творцом и что сегодня важнее всего для молодого художника.
«Национальный дух – это то, на что художник опирается с детства»
– Рашид Акмалович, часто говорят, что в искусстве – в музыке, живописи – нет национальности, что оно интернационально. Как вы думаете, есть ли в искусстве национальная специфика?
– Если речь идёт о творческом человеке, прежде всего он раскрывает себя через своё творчество. Будь то композитор или художник – в его искусстве обязательно должно проявляться то, что у него внутри. И если это искусство выходит за рамки местной культуры, маленькой народности и достигает интернационального уровня – это прекрасно. Тогда человек становится большим творцом, большим художником.
Но до этого – пока ты растёшь, пока профессионально развиваешься – тебе необходима опора, которая формируется с детства, с ранних лет; родители, друзья, учителя, коллеги – все они постепенно дают ориентиры. А ты сам в поиске, что и как выразить… И эта опора – национальный дух.
– Глядя на ваши картины, у меня возникает ощущение национальных мотивов… Вы сами это ощущаете? А ваши коллеги, иностранные художники, говорят ли об этом?
– Искусствоведы пишут, что я национальный художник, что в моих работах чувствуется татарское декоративно-прикладное начало. Это впитано с детства. Когда я учился в Лениногорском училище, нашими ориентирами были Фешин, Шишкин, Урманче – они наши лидеры, наши земляки. Даже у великих художников национальный дух ощущается в гениальных произведениях.
Посещая концерты, праздники, особенно в провинции, общаясь с людьми– там национальный дух, сохранившиеся в традициях народа.
Когда возвращаемся в Татарстан с супругой Халидой, я пишу пейзажи малой родины, портреты земляков, родственников, друзей… Кто-то позирует в национальном костюме. Куда бы я ни ехали, беру с собой этюдник. В Татарстане везде красиво: и в деревнях, и в родных местах моей супруги, и на берегах Волги.
Поэтому мои темы – это переработка того, что я вижу, что живет во мне. Вот почему, возможно, ощущается национальный дух.
В исламском искусстве раньше по религиозным мотивам нельзя было изображать людей. Если существуют подобные ограничения, народ направляет свою творческую энергию в другое русло. Поэтому в странах с сильными мусульманскими традициями активно развивалось декоративно-прикладное искусство. Это особенно заметно в архитектуре, мечетей, национальных костюмах, предметах быта.
Например, в Испании есть знаменитый комплекс Альгамбра, когда там правили мавры, они активно развивали декоративное искусство: лепнину, резьбу по гипсу, орнаменты, ковры. На Ближнем Востоке до сих пор высоко ценятся ковровое ткачество – это действительно дорогие и значимые произведения искусства. Народ профессионально развил это направление.
При работе с декоративными или монументальными формами, нет места случайностям. Нужно минимальными средствами – сдержанными цветами, простыми приёмами – выразить то, что хочешь сказать.
Ограниченные декоративные цвета тоже помогли развитию искусства: например, красный цвет по-настоящему заиграет рядом с зелёным, благодаря знаниям закона спектра, цвет начинает звучать, и возникает гармония.
Кстати, я сам никогда не слышал строгого запрета на портреты в мусульманском изобразительном искусстве. Я много расспрашивал у религиозных деятелей ислама, но мне так и не смогли показать в Коране прямого указания, что нельзя изображать человека или животных. Прямого запрета нет…
Восток – дело тонкое: Почему мусульманское искусство не пошло по пути сюжетной живописи
– Когда смотришь картины великих художников Средних веков, иногда возникает чувство обиды, что мы не видим работ наших татарских мастеров. Вам тоже это обидно?
- Просто не было традиции в мусульманском изобразительном искусстве изображать людей. А если нет изображения человека, значит, нет и сюжетной картины, нет традиции конкурировать с кем-то и совершенствоваться в этом направлении. Поэтому мусульманское искусство пошло другим путём – более декоративным. И все декоративные формы – будь то скульптура, архитектура или предметы быта – выполнены на высочайшем уровне.
Не зря есть поговорка: Восток – дело тонкое. В орнаментах, в вязании, в ковроткачестве – везде присутствует исключительная тонкость работы.
Гобелены в Европе появились позже – после того как ковроткачество достигло высокого уровня на Востоке; уже затем это направление развилось в Европе. Европейские гобелены очень хороши, но в основном они сюжетные – на темы отдыха, охоты или религии. Религия делали крупные заказы художникам, позволяла и даже требовала работать по своим канонам. И многие западноевропейские мастера, опираясь на религиозные сюжеты, на самом деле создавали вольные произведения, демонстрируя знание анатомии, психологии человека, композиции – вплоть до драматических образов, как у Франсиско Гойя.
В то время – можно сказать, вплоть до середины XIX века – мусульманское религиозное искусство не могло конкурировать в этом направлении. Оно развивалось параллельно и по-своему: в архитектуре, в оформлении архитектурных ансамблей – во всех деталях, зачастую гораздо тоньше, чем готика или искусство Средних веков и эпохи Возрождения. У мусульманского мира были свои высоты не только в искусстве, но и в математике, астрономии и т.д.
А современные художники мусульмане, конечно, ориентируются на Европу. Да, есть десятки великих художников – от Рафаэль и Микеланджело до Рембрандта. Эти ориентиры дошли до нас, они останутся на века, на них будут равняться и в будущем, но и этот путь не мог быть вечным. Появились свои бунтари – Пабло Пикассо, а чуть раньше – импрессионисты, которые понимали, что повторять одно и то же или пытаться сделать лучше, чем Рафаэль, Микеланджело, Леонардо да Винчи чрезвычайно трудно.
Сегодня многие считают, что художник должен быть первопроходцем. Те крайности, которые демонстрирует так называемый современный авангард, – это стремление заявить о себе как о новаторе. Пикассо это удалось. Он постоянно находился в движении, в поиске – потому что до него было чистое поле. Он стал одним из первопроходцев, как и Сальвадор Дали. Им было легче искать себя в новых направлениях.
В современном мире, при колоссальном потоке информации, люди стремятся заявить о себе, перечеркивая и игнорируя достижения предыдущих поколений художников. Это гораздо сложнее – и в изобразительном искусстве, и в музыке, и в культуре в целом.
Банан на стене и «Возвращение блудного сына»: Классика и крайности современного искусства
– Совсем недавно был такой случай: продали картину за 180 миллионов долларов. Просто полотно, написанное синеватым цветом, и говорят: «Это искусство». Или другой пример: приклеили банан скотчем к стене и заявляют: «Вот это искусство». А тому, кто говорит, что это не искусство, отвечают: «Ты ничего не понимаешь». Как вы к этому относитесь? Вот картина «Возвращение блудного сына» Рембрандт – сколько труда в неё вложено. А сейчас кто-то берёт кисть и просто брызгает краской.
– Я только что говорил о крайностях – о стремлении быть первым, стать новатором. Причём не только в изображении, но и в действии. Наклеить банан скотчем – это уже не изображение, а действие, это китч, протест, концептуальный жест, на котором кто-то пытается построить свою уникальность, выделиться из общей массы…
Возьмём, к примеру, ситуацию столетней давности в России. Русский авангард сделал резкий шаг вперёд, и наш земляк Давид Бурлюк, один из его основателей, внёс свой вклад, доходило до того, что предлагали «сбросить» классиков – вплоть до Александра Пушкина и начать все по - новому! Менялись формы, ломалась традиция рифмы – Владимир Маяковский и у многих других.
В изобразительном искусстве подобное тоже доходит до абсурда: утрачивается классическое понимание живописи – от слова «живо писать». На первый план выходят протестные акции или внутренние идеи, воплощённые в действия и названные искусством!
Но если для кого-то это искусство – пусть остаются в этом направлении. Время всё расставит по своим местам. Через сто лет, а может и раньше, станет ясно, что из этого было настоящим.
Сегодня всё развивается стремительно. Искусственный интеллект ускоряет процессы, мышление становится быстрым. Современнику трудно всё осмыслить, оценить, обобщить. Но пройдёт время, и произведения классиков – Рембрандта, Леонардо да Винчи – останутся эталоном, а работы современных авторов, которые ушли далеко от классики мирового искусства, можно сказать, уйдут в небытие.
– Что останется, как вы думаете: классика или что-то другое?
– Классика уже осталась – раз существует до сих пор. Сто лет назад происходили такие же переломы. Мы знаем историю искусства и понимаем: подобные сдвиги не возникают из ниоткуда и не зависят от одного человека…
Если общество не поддержит, если критики не поддержат, если коллекционеры не будут приобретать произведения, художник не состоится – о нём просто не узнают. Когда общество созревает для перемен, оно не может идти по одной линии вечно. Искусство обязательно приходит к тупику, пересматривая опыт и вновь возвращается к классике – потому, что она вечна.
Любая классика, в любом жанре, – это опора. Это как свет в небе: она притягивает, а всё остальное со временем отпадает. Новое появляется быстрее – по времени, по ритму, но все движется по спирали.
Сейчас будто само время ускорилось: сутки пролетают стремительно. Информации стало слишком много. Не успеваешь её переработать – и уже завтра не помнишь, что читал сегодня. И не только молодёжь – люди в целом перестают помнить лидеров в искусстве, науке, религии. Все торопятся жить…
А классика остаётся классикой – как фундамент, который излучает энергию во все стороны. И в каком бы круге ты ни оказался, всё равно возникает стремление вернуться к центру.
Искусственный интеллект: творец или всего лишь компилятор чужого опыта?
– А сейчас все говорят, что у искусственного интеллекта большое будущее: что он будет писать, рисовать, снимать фильмы, сочинять стихи.
– Правильно, всё правильно – если смотреть поверхностно, когда аудитория неподготовленная. Но любые произведения – стихи, написанные искусственным интеллектом, или картины – показать профессионалам, они сразу поймут, на кого он ориентируется.
Это техника. Техника не может мыслить. Она с огромной скоростью подытоживает то, что было до неё, и создаёт нечто усреднённое. На первый взгляд это может выглядеть красиво: стихи будут рифмованными, но это не будет ни Сергей Есенин, ни Александр Пушкин. Эти великие творцы оставили след потому, что, опираясь на философию, выражали дух своего времени через личность, через своё «я», и шли дальше. Они неповторимы. Невозможно спутать Владимира Маяковского, Сергея Есенина или Габдулла Тукая.
Все они разные. А искусственный интеллект смешает их и выдаст нечто среднее. Поэтов всегда было много – и разного уровня, и сейчас и раньше, а искусственный интеллект как будто выступает в одном лице. Тот багаж, ту базу, которую он способен охватить за короткое время, он сжимает и выдаёт обобщённый результат. Это всё равно будет однобоко.
Если дать одну и ту же тему разным поэтам – условно в формате соревнования, – каждый покажет свой результат. И все они будут разными.
То же самое у художников: одна постановка даже у студентов – а работы получаются разными. Потому что у каждого свой опыт, свои умения, свои амбиции.
А у искусственного интеллекта нет ни амбиций, ни личности. Есть только способность собрать то, что уже существовало. Значит, это не первично, не революционно и в конечном счёте неинтересно.
Повлияла ли татарская декоративность на современную живопись?
– Возвращаясь к татарам: как вы думаете, то, что татары не писали сюжетных картин, а ушли в декоративное искусство, – это как-то сказалось? Уход от изображения портретов отражается в современном искусстве? Например, говорят, что в поэзии у всех татарских поэтов так или иначе прослеживается Габдулла Тукай.
– Нет, я так не думаю. Есть Дэрдменд – он вряд ли писал, как Тукай. У него была своя манера, своя глубина. Так же и у современных писателей.\
– Я имею в виду, что современные поэты всё равно перечитывали Тукая, что-то у него черпали. А то, что декоративное искусство так сильно развито, – это помогает или, наоборот, уводит в сторону?
- Нет, нет. Если говорить об изобразительном искусстве, то художники, на мой взгляд, действительно делятся на два типа. Первый – это рисовальщики, у которых всё основано на рисунке. Проще говоря, графики: у них всё идёт через рисунок.
Но есть и живописцы – в более широком, богатом смысле этого слова. В середине 19 века в Европе был бум, подражание искусству Востока, Японии, Полинезии. Это такие мастера, как Ван Гог, Анри Матисс, Мартирос Сарьян – те, кто прежде всего думают о том, как выразить себя через цвет, через пятно. Это уже ближе к татарскому декоративно-прикладному искусству. Мне это особенно ценно: мне ближе художники - цветовики, колористы, чем рисовальщики.
Потому, что рисовальщиков гораздо больше. Их действительно много. Научить основам анатомии, изображению предметов быта и прочему, проще, но не каждый художник, получив академическое образование и выйдя на природу, способен создать что-то цельное, живое. Чаще всего такие мастера работают именно в сюжетной живописи.
И хорошо, что мы все разные. Не должно быть так, чтобы выходцев из татарской или мусульманской среды уводило в сторону то, что было до них. Мировой опыт, приходящий через книги, знания, всё равно переплетается.
Возьмем художников-самоучек, таких как Анри Руссо или Нико Пиросмани, – они очень индивидуальны. Но и у них есть опыт той среды, откуда они вышли. У Пиросмани многие атрибуты связаны с национальной темой – именно в тематике, а не в опоре на предшествующее изобразительное искусство, в том числе на церковные и монастырские росписи. Там тоже многое декоративного, с ярко выраженной национальной окраской.
Если говорить о художниках – выходцах из Средней Азии, из бывшего СССР, – не все они напоминают своих предшественников, ориентированных исключительно на декоративно-прикладное искусство. Сейчас все жанры изобразительного искусства смешались, расширились границы и диапазоны в информационном поле - работай, твори!
– А кого из татарских художников вы назвали бы великим татарским художником?
- Исходя из того, о чем мы говорим, очень важно выражать свое «я», свой стиль, иметь свой почерк.
Я считаю, что на очень высокий уровень в своем творчестве поднялся Баки Урманче. Он очень близок к современному искусству, хотя прошло столько лет. Во-первых, это был великолепно образованным человеком: учился в медресе, получил высшее художественное образование в Москве, знал множество баитов, прекрасно пел народные песни.
Его изобразительное искусство до сих пор остается на очень высоком профессиональном уровне. Один из главных ориентиров среди татарских художников - Баки Урманче.
От Волги до Невы: почему в картинах Рашида Гилазова так много воды
– В ваших картинах и сюжетах прослеживается «речной мотив». Это связано с тем, что вы жили рядом с Волгой?
– Где бы я ни находился, в любых поездках у меня всегда с собой этюдник. В дороге пишешь небольшие вещи – этюды: с натуры, натюрморты, иногда быстрые портреты. Они рождаются из того, что ты видишь вокруг, что тебя окружает.
Супруга у меня из Бавлов – там нет большой воды, только небольшая река Ик. Зато красивые леса, невысокие горы, так называемая татарская Швейцария, все это видишь, этим восхищаешься и хочется творить. Поэтому там появляются одни виды, а я родился на Волге, вырос на Каме, в Набережных Челнах, а сейчас живу на Неве. Поэтому у меня действительно много тем, связанных с водой.
Есть множество красивых состояний природы: облака, рассветы, закаты. Я вообще больше люблю писать на природе либо до обеда, либо вечером – в это время цвет более концентрированный, рассветы и закаты очень мимолётны, они проходят мгновенно, но я стараюсь уловить эти состояния в своих работах, и тогда уже неважно – вода это или дерево рядом, какое окружение. Ты смотришь в целом на происходящее в природе и стараешься это передать.
– Как у художника рождается сюжет? Мне всегда было интересно. Он возникает, когда вы смотрите – и что-то внутри складывается? Или вы просто гуляете, и появляются образы?
– Образы возникают, если ты задумал тему – тогда да. Но всё равно нужен толчок, что-то должно произойти. Например, красивый закат или необычные облака: начинаешь работать – а всё очень мимолётно, пока разложил инструмент, состояние уже может измениться.
Бывало, в солнечный день я успевал написать только половину работы – и вдруг тучи, ливень. И тогда в картине соединяется ощущение того, что было только что, и того, что происходит сейчас. Всё смешивается, и иногда из этого рождаются интересные вещи.
Случалось, что дождь заставлял всё свернуть, и работы оставались недописанными. Но и они мне дороги.
Даже в музеях, рассматривая картины нам, профессионалам, порой интереснее видеть незавершенные вещи – понимать, как художник работал, изучать его технологию.
Нам важнее увидеть «кухню», почувствовать процесс – и порадоваться за автора.
«Муза» и энергия работы: о вдохновении и самом дорогом
– Можно ли сказать, что какая-то картина для вас особенно дорога? Понятно, что все работы, наверное, дороги, но всё-таки: была ли такая картина, во время работы над которой вы получили наибольшее удовольствие, почувствовали особую внутреннюю энергию? Или, наоборот, бывает опустошение – как говорят некоторые поэты: написал стих и почувствовал пустоту?
– Я не понимаю, что такое опустошение. Наоборот, очень часто, если речь идёт об этюде или пейзаже, возникает сожаление, что время прошло так быстро. Ты только начал понимать суть вещей, только вошёл в нужное состояние – и вдруг солнце село, всё изменилось.
Иногда это мешает, но опустошения я никогда не испытывал. Бывает, в процессе работы доходишь до тупика, а потом внезапно происходит озарение. Начинаешь работать с красками, с палитрой более свободно, энергично – и ощущение такое, будто тебе помогает какая-то сила. Тогда рождаются действительно хорошие вещи.
– А есть ли у вас самая любимая картина? Можно ли об этом говорить?
– Бывает, если на выставке видишь у художника только одну работу, трудно понять, что он собой представляет, чего достиг. По одной картине судить невозможно. Лучше видеть персональную выставку – тогда начинаешь понимать художника целиком.
– У вас есть картина «Муза».
– Да, «Муза» – это моя супруга. Мы познакомились в училище довольно рано, долго дружили, и вот уже всю жизнь вместе. Она для меня и критик, и семейная опора, и вдохновитель.
Халида прекрасный поэт – многие профессионалы признают это, её лучшие стихи посвящены ностальгии по родине, всё время хотела увезти меня в Татарстан, но в итоге и сама полюбила Петербург.
Поэтому «Муза» – это о ней. Это моя настоящая муза, которая помогает мне в творчестве.
– И мне понравилось ваше видение Тукая.
– Это не просто конкретный образ – это образ великого поэта, который живёт во мне.
Почему для художников Меккой стал Петербург
– В Петербурге очень много татарских художников. С чем это связано?
– Очень просто. Когда-то Меккой для художников была Италия. Лучших выпускников Императорской Академии художеств направляли туда на пять лет – их называли пенсионерами. За счёт Академии они жили и работали в Италии и должны были регулярно отчитываться о своих успехах. Среди них были Александр Иванов, Карл Брюллов, Илья Репин, правда, Репин все пять лет не отработал – ему не понравилось, и он вернулся. А Иванов, наоборот, полностью прошёл этот срок и задумал свою великую картину «Явление Христа народу». Он не завершил её в отведённое время и несколько раз просил продлить пребывание в Италии, считая, что именно там, в той среде, происходили события, которые он изображал.
В итоге он прожил в Италии двадцать лет, привёз картину в Россию; сегодня её варианты находятся и в Москве, и в Петербурге. Мне кажется, он мог бы создать множество других произведений на высочайшем уровне. Но у него была идея – закончить именно «Явление Христа народу» так, как он видел её внутренне.
Мне особенно нравятся его подготовительные этюды – неаполитанские мальчики, виды Неаполитанского залива. В них, по сути, уже чувствуется понимание импрессионизма: цветные тени вместо традиционных коричневых, внимание к спектру света. Эти небольшие работы оказали влияние на многих художников. А достижения французских импрессионистов появились чуть позже.
Общество к этому времени уже было готово принять импрессионизм. И такие люди, как Гийом Аполлинер, поднимали новые идеи и в поэзии, и в художественных кругах. Все буквально «заболели» импрессионизмом. Но, на мой взгляд, первые интуитивные шаги к этому явлению сделал именно Александр Иванов в Неаполе.
– А то, что в Петербурге много татар, с чем связано? Получается, что они так или иначе связаны с художественной средой?
– Да, я не договорил. Сначала Меккой для художников была Италия. Потом, с рождением импрессионизма, центр притяжения переместился во Францию. В районе Монмартра проходили выставки независимых художников – их не принимал официальный Салон. Именно там заявили о себе Клод Моне, Огюст Ренуар, Альфред Сислей, а позже и Винсент Ван Гог, которого относят к постимпрессионистам.
Это была вторая волна: художники стремились оказаться в центре новаторских поисков – во Франции. Затем художественный центр постепенно сместился в Америку.
А для России – точнее, для СССР – в годы моей юности Меккой стал Петербург. Я мечтал поступить и поступил в Академию художеств. Кто-то выбирал «Муху» – нынешнюю Санкт-Петербургскую государственную художественно-промышленную академию имени А. Л. Штиглица, где было больше направлений, связанных с промышленным дизайном: мебель, ткани, скульптура.
Они развивались по-своему, академисты – по-своему, и это постоянное соревнование обогащало всех. Для СССР Меккой был Петербург. Поэтому многие, приехав учиться, здесь и остались.
Со мной поступали несколько художников: кто-то потом уехал, а кто-то остался и живёт в петербургской среде. Мы работаем, каждый сохраняя свой стиль, свой путь.
«Пусть каждый выберет свою ношу»: о таланте и пути художника
– В книге о вас говорится, что дар рисования, талант вам передался от матери.
–Это не совсем так. Талант не может передаваться по наследию, мама моя была прекрасным художником любителем, ее творческий диапазон был очень широким, скорее, это опыт – опыт, пришедший через её умение. Она вовремя подсказывала мне, когда я учился в училище, поддерживала, говорила, что это моя профессия, что она мне нужна, что это моё.
Не каждый родитель хочет, чтобы ребёнок выбирал такую, скажем, не совсем понятную профессию, как художник. Не всем это нравится.
– Каких художников среди татар вы хотели бы видеть в молодёжи? Каких направлений? Может быть, исторические картины, или нам не хватает портретистов?
– Революционные перемены в творческой среде художников произошли на закате СССР, в девяностые годы. Многие художники в Татарстане обратились к религиозной, исторической тематике – в основном к булгарским сюжетам. Появились большие, порой скороспелые картины. Материалы искали где могли: кто-то опирался на печатные иллюстрации, кто-то на литературу, кино.
Возник своего рода бум исторической живописи. Но спустя более двадцати лет он сошёл на нет. Если кто-то и работает в этом направлении, то уже единично.
Как я уже говорил, Александр Иванов двадцать лет вынашивал и писал свою картину. А сегодня за полгода создаются огромные полотна на религиозные темы такого же масштаба… И не всегда они достойны того внимания, которое могли бы получить, если бы автор выбрал более близкую и понятную современную тему.
Мы плохо знаем историю. А если и знаем, то информации слишком много, и она противоречива, идут дискуссии: в русской прессе – одно, в татарской – другое; по булгарскому периоду – одни версии, по времени чингизидов – другие. Поэтому я не могу советовать, кому какую тему брать.
Портретистов достаточно. Я сам написал много интересных портретов, в том числе знаменитых деятелей искусства, политики, и в Татарстане тоже. Но советовать о том, чтобы художники писали только на одну тему – неправильно.
Пусть каждый выберет свою ношу и вынесет её на высокий уровень.
– Спасибо вам за интервью, Рашид Акмалович! Творческих успехов, новых картин!
– Спасибо.
СПРАВКА
Рашид Акмалович Гилазов (род. 22 июля 1951, Зеленодольск, Татарская АССР) — советский и российский татарский живописец, портретист, пейзажист и монументалист. С детства воспитывался в среде татарского декоративно-прикладного искусства, что впоследствии повлияло на его художественное мировоззрение и творческий почерк. В 1981 году он окончил Ленинградский институт живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина, в 1981-85 гг. преподавал в институте им. И.Е.Герцена.
Гилазов является членом Союза художников СССР и России, автором множества портретов, пейзажей, натюрмортов, росписей и тематических картин. Его работы экспонировались в России и за рубежом и находятся в музеях и частных коллекциях. За вклад в искусство художнику присвоены почётные звания Заслуженного деятеля искусств Республики Татарстан и Народного художника Республики Татарстан. Он живёт и работает в Санкт-Петербурге, продолжая создавать живописные произведения, наполненные цветом, светом и глубоким личным отношением к миру.
Подробнее: https://milliard.tatar/news/xudoznik-rasid-gilazov-v-tatarstane-voznik-bum-istoriceskoi-zivopisi-no-spustya-bolee-dvadcati-let-on-sosyol-na-net-9228