Лягушата квакают:
Ква-ква-ква!
А утята крякают:
Кря-кря-кря!
Поросята хрюкают:
Хрю-хрю-хрю!
Мурочку баюкают
Милую мою:
Баюшки-баю!
Баюшки-баю!
К. И. Чуковский «Путаница» 1926 г.
Корней Чуковский и его младшая дочь Мария (Мура) — это, пожалуй, самая трогательная и трагическая история в биографии писателя. Мура была не просто «девочкой с бантом» с фотографий; она была музой, соавтором, главным слушателем и критиком, ради которого были написаны многие строки, которые мы знаем с детства.
«Мура — это я»
Когда Чуковский говорил «Мура», он часто имел в виду себя-ребенка. В дневниках он признавался, что только через общение с ней он заново научился смотреть на мир широко раскрытыми глазами.
Мария Борисовна Чуковская (урожденная Гольдфельд) родилась в 1920 году. Она была поздним и очень болезненным ребенком. Чуковскому было уже под сорок, когда она появилась на свет, и он буквально растворялся в ней.
Сказки, подаренные Муре
Огромный пласт детской литературы был написан Чуковским либо для Муры, либо под ее диктовку.
- «Мойдодыр». Толчком к созданию послужило именно нежелание маленькой Муры умываться. Чуковский схватил грязную девчонку на руки и начал ритмично «рычать» про умывальников начальника.
- «Федорино горе». Мура путала окончания и однажды сказала: «Федора — это кадило?» Чуковский засмеялся, но этот абсурдный образ застрял в голове.
- «Чудо-дерево». Это прямая иллюстрация их быта. В Куоккале (Репино) рос старый лапоть, который Чуковский засунул в развилку веток. А Мура вечно теряла свои туфельки и чулочки. Так родилось: «Как у наших у ворот чудо-дерево растёт. Не листочки на нём, не цветочки на нём, а чулки и башмаки, словно яблоки».
- «Айболит». Пока Чуковский переводил Дулиттла, Мура сидела рядом и требовала: «Папа, расскажи про Таню и Ваню!» Так в книге появились африканские дети, которых вылечил доктор.
- «Цыплёнок». Это маленькая сказка, написанная специально для двухлетней Муры, где каждое слово было понятно самому маленькому слушателю.
«Мурочке — флажки»
Пожалуй, самый известный стих, связанный с Мурой, — это «Ёлка» (она же «В лесу родилась ёлочка» Раисы Кудашевой — это другое). Но Чуковский написал свой новогодний стих:
Были бы у ёлочки ножки,
Побежала бы она по дорожке,
Заплясала бы она вместе с нами,
Застучала бы она каблучками...
Эти строки родились, когда Чуковский вез маленькую Муру на детский утренник в Петроград. В вагоне трамвая было тесно, девочка устала, и он, чтобы развлечь её, начал фантазировать: «А если бы ёлка сама пришла к нам?»
Болезнь и трагедия
Мура росла невероятно талантливым ребенком. Она рано научилась читать (в 2 года 8 месяцев), блестяще знала английский, сочиняла стихи и отлично рисовала. Чуковский не просто любил её — он видел в ней родственную душу.
В 1929 году у восьмилетней Муры обнаружили туберкулез костей. Начались годы ада: больницы, гипс, санаторий в Алупке. Чуковский разрывался между Москвой, Ленинградом и Крымом. Он писал в дневнике: «Я не знал, что можно так мучительно любить».
Он сидел у её кровати, читал ей вслух, переводил Киплинга и Марка Твена, надеясь, что книги её спасут.
«Мура умирала три года. И все эти три года я жил только ею», — записал он позже.
Она умерла 10 ноября 1931 года в возрасте 11 лет в санатории «Долоссы» под Ялтой. Чуковского не было рядом в момент смерти — он уехал в Москву за деньгами на операцию.
После смерти
Чуковский никогда не оправился от этого удара. После смерти Муры он почти перестал писать детские сказки. Если «Крокодил» и «Мойдодыр» появились в 1910–1920-е, то после 1931 года наступает долгая пауза.
Память о ней осталась в книгах. В повести «Серебряный герб» он вывел её в образе сестры Маруси. Но главное — он бережно хранил её рисунки и письма.
В Переделкине, в доме-музее Чуковского, до сих пор висят её портреты и лежат её игрушки. Его кабинет — это комната человека, который так и не отпустил свою младшую дочь.
Мура была не просто ребенком Чуковского. Это был главный читатель, ради которого детская литература на русском языке стала такой, какая она есть. Без Муры не было бы ни «Мойдодыра», ни «Федориного горя», ни «Чуда-дерева», ни того тепла, которым дышат строчки Чуковского.