Вот и настал момент, который многие из вас так долго ждали. В этой главе мы поговорим о прощальном концерте Джона Брауна, невольными зрителями которого стали, без преувеличения, все жители Соединенных Штатов. Значение этого события для дальнейшей судьбы страны было поистине колоссальным. Если до этого у кого-то еще сохранялись иллюзии в отношении возможности и дальше жить вместе под одной крышей, то после него уже все американцы - от конгрессменов и сенаторов до фермеров и портовых рабочих - поняли, что дороги Севера и Юга в самое ближайшее время окончательно разойдутся. Но как это произошло, и каким образом Старик Браун смог поставить на уши всю Америку?
План атаки
Напомним, что мы оставили Старика в самом конце 1858 года, когда он совершил один из самых дерзких и успешных рейдов в своей карьере, освободив семью чернокожих рабов в Миссури. Однако, по мысли самого Джона, все его успехи в Канзасе должны были стать лишь прелюдией к главному делу его жизни. По словам его жены, он готовился к нему более 20 лет. В любом случае, к середине 1857 его замысел оформился окончательно и состоял в том, чтобы, ни много, ни мало, устроить настоящее широкомасштабное восстание рабов по всему Югу. Да, сейчас эта мысль звучит фантастически, но все исследователи сходятся на том, что он действительно рассчитывал на это. Подобно ветхозаветным воинам, которыми он восхищался, вооруженный учением Господа и уверенный в справедливости своего дела, он собирался перенести войну с рабством непосредственно в сердце ненавистного Вавилона. Как говорил сам Браун, "Пятьдесят человек, уверенные в своей правоте, способны победить самого могущественного царя. Пятьдесят, да даже двадцать, человек в Аллеганах уничтожат там рабство за два года".
Собственно, в этих словах и заключался весь его план. Браун намеревался нанести удар по северной Вирджинии, а потом двигаться на юг по горным дорогам, где его отряд будет крайне сложно перехватить. Старик рассчитывал, что по пути к нему присоединятся десятки и сотни освобожденных рабов. По свидетельству очевидцев, он хотел дойти до Теннесси, а то и еще дальше, до горных районов Алабамы, откуда можно было устраивать рейды на близлежащие плантации. О том, что ему наверняка придется столкнуться с многочисленными подразделениями местной милиции, а, возможно даже, и с регулярной армией, Джон предпочитал не думать. Больше всего его интересовал один вопрос - откуда взять оружие для его маленького войска? После долгих раздумий его взгляд упал на маленький городок Харперс-Ферри, расположенный на границе Мэриленда и Вирджинии, у слияния рек Шенандоа и Потомак. Все дело в том, что там располагался федеральный арсенал, где хранилось около ста тысяч образцов стрелкового оружия, которые он планировал раздать бывшим рабам.
Наметив главную цель своего наступления, Браун приступил к подготовке. В первую очередь, ему требовались деньги, и он провел большую часть 1857 года, встречаясь с лидерами аболиционистского движения на Северо-Востоке. Как ни странно, пламенные речи и непоколебимая уверенность Брауна в собственной правоте сделали свое дело, и к концу года ему удалось собрать довольно внушительную сумму. Особенно ощутимую помощь ему оказали шестеро видных аболиционистов, известных впоследствии как Тайная Шестерка. Это были бизнесмен Джордж Стернс, торговец недвижимостью Геррит Смит, унитарианские проповедники Теодор Паркер и Томас Хиггинсон, а также доктор Сэмюэль Хоу и журналист Франклин Сэнборн. Из них только Стернс и Смит были по-настоящему состоятельными людьми и напрямую финансировали предприятие Брауна из собственного кармана. Остальные были типичными представителями среднего класса, чей вклад в общее дело заключался, прежде всего, в организации сбора средств.
Однако тут возникает вопрос - благодаря чему Браун снискал такую широкую поддержку среди аболиционистских кругов? Ведь мы помним, что большинство противников рабства изначально категорически не одобряло насильственные методы ведения борьбы. А все делом в том, что за несколько лет обстановка в стране радикально изменилась, и времена, когда большинство аболиционистов придерживалось пацифистских взглядов, стремительно уходили в прошлое. И действительно, если южане постоянно прибегали к силовым методам - в Мексике, Канзасе, на Кубе и в Никарагуа - то почему они должны действовать иначе? Как заявил Геррит Смит, "до этого момента я был против кровавого решения вопроса рабства. Но теперь, когда рабовладельцы посылают свои банды разорять Канзас, я и десятки тысяч людей вместе со мной готовы ответить им насилием и даже уничтожением". Фредерик Дуглас, ранее занимавший вполне миролюбивую позицию, вторил ему: "Рабовладельцы - это тираны и деспоты, которые не заслуживают права на жизнь... Кто хочет быть свободным, тот должен сам бороться за это".
Но если Дуглас и не был против силовой акции как таковой, то вот конкретно замысел Брауна показался ему форменным безумием. И надо признать, что в этом он был абсолютно прав. Он справедливо указал на два основных изъяна его плана. Во-первых Харперс Ферри представлял собой крайне уязвимую позицию в чисто военном отношении. Да, он практически не охранялся, и его можно было довольно легко захватить. Но вот удержание его представлялось практически нереальной задачей - он со всех сторон окружен господствующими высотами, а значит, крайне уязвим для контратаки. "Это идеальная ловушка, - предостерегал он своего товарища, - ты никогда не выйдешь оттуда живым". А во-вторых, само нападение на федеральную собственность неизбежно сделает Брауна преступником и террористом в глазах общественности и "настроит против нас всю страну". Одно дело бороться с бандитами в Канзасе и Миссури, и совсем другое - открыто выступать против собственного правительства.
Отказ Дугласа участвовать в подобной авантюре сильно расстроил Брауна, но, тем не менее, он совершенно не собирался отказываться от своей затеи. На вырученные от пожертвований средства он закупил целых 200 винтовок Шарпса, изначально предназначавшихся для фрисойлерского ополчения Канзаса. Понимая, что далеко не все рабы умеют с ними обращаться, он также заказал около тысячи пик, которые затем планировал раздать чернокожим повстанцам. Как воевать с таким антиквариатом против неприятеля, у которого даже ополчение поголовно вооружено стрелковым оружием, было решительно непонятно.
Покончив с матчастью, Браун обратился к более высоким материям. Пытаясь придать своему предприятию хоть какую-то легитимность, он созвал своих сторонников на так называемую Конституционную конвенцию. 10 мая 1858 года в небольшом канадском городке Чэтэм в провинции Онтарио делегаты приняли, ни много, ни мало, новую Временную Конституцию Соединенных Штатов. Подобно Уильяму Гаррисону, Браун считал действующую конституцию "сделкой со смертью" и предлагал заменить ее новым основным законом, в котором не будет места рабству. Помимо этого, документ содержал как вполне разумные требования наподобие всеобщего избирательного права, так и откровенно одиозные положения вроде запрета на сквернословие, употребление алкоголя и нарушение святости воскресенья. Затем собравшиеся избрали новое временное правительство, в котором пост президента занял темнокожий проповедник по имени Элдер Монро, а сам Браун получил должность главнокомандующего вооруженными силами.
И вот с вооруженными силами-то у новоиспеченной Республики Свободы была откровенная беда. К осени 1859 года Брауну удалось собрать лишь жалкий отряд числом в 21 человека - 16 белых (в том числе трое его сыновей) и пятеро черных. Надежды на привлечение широких масс темнокожего населения не оправдались, в том числе, из-за резко негативной позиции такого влиятельного человека, как Фредерик Дуглас.
Тем не менее, он решил довериться судьбе и работать с тем, что у него есть. Он арендовал под вымышленным именем ферму Кеннеди в Мэриленде, примерно в четырех милях к северу от Харперс-Ферри, и приступил к подготовке вторжения. Чтобы не привлекать внимания соседей, дни заговорщики проводили в доме, где занимались теоретической подготовкой и чтением, а ночью выходили на улицу, отрабатывая обращение с оружием и иные военные приемы. Надо сказать, что кроме бывшего кавалериста Аарона Стивенса, никто из отряда не имел нормальной военной подготовки, и только он, сам Браун и его сыновья могли считаться хоть сколько-нибудь опытными бойцами. Трудно представить, чего Браун ожидал добиться с такими ничтожными силами. Должно быть, к тому моменту он уже отдавал себе отчет в неизбежном крахе, однако, будучи пуританином, а значит, фаталистом, считал своим долгом пройти этот путь до конца. В пользу этого свидетельствует и тот факт, что он в итоге не озаботился ни провиантом для своих людей, ни поиском отходных путей из Харперс-Ферри, и даже не имел четкого плана, что делать в случае успеха. Существует даже такое мнение, будто он изначально знал, что поражение принесет его делу гораздо больше пользы, чем любая самая громкая победа. Мы, конечно же, не будем наделять Старика сверхъестественными способностями, но нельзя не отметить, что в итоге так оно и случилось. Однако обо всем по порядку.
Навстречу судьбе
К середине октября 1859 года Джон Браун окончательно решил, что ждать больше нельзя. О рейде знало слишком много людей, и если бы кто-нибудь проболтался, то все предприятие неизбежно провалилось бы еще до его начала. 16 числа примерно в 11 часов вечера Браун во главе группы из 18 человек (троих он оставил охранять склад оружия) скрытно выступил в сторону Харперс-Ферри. Перейдя реку по железнодорожному мосту, его люди вошли в город и внезапно напали на арсенал, который охранял всего один часовой, даже не имевший при себе оружия. Не имея никакой возможности оказать сопротивление, солдат тут же сдался. Одновременно с этим Браун выделил из своих сил небольшой отряд с заданием освободить рабов с близлежащих плантаций, а также захватить одну весьма важную персону, проживавшую неподалеку. Это был полковник Льюис Вашингтон, правнучатый племянник первого президента США, который должен был сыграть роль высокопоставленного заложника в случае неудачи рейда. Кроме того, нападавшие перерезали телеграфные провода, ведущие в город, фактически лишив его связи с внешним миром. До этого момента повстанцы действовали весьма грамотно, но уже совсем скоро все пошло наперекосяк.
По злой иронии судьбы, первой жертвой восстания, поднятого с целью освободить рабов, стал местный свободный чернокожий. Хейворд Шепард служил носильщиком на местной железнодорожной станции, и, услышав в городе какой-то шум, решил посмотреть, что же там происходит. Когда он приблизился к захваченному арсеналу, кто-то из отряда Брауна окликнул его и приказал ему остановиться. Испугавшись, Шепард бросился наутек, но тут же упал, сраженный пулей. На звук выстрела прибежал местный врач Джон Старри и попытался оказать Шепарду первую помощь, но было уже поздно. Браун немедленно арестовал доктора, но, видимо, смягчившись из-за того, что тот пытался помочь черному, вскоре отпустил его. Это была ошибка - Старри тут же поднял тревогу, зазвонив в колокол местной лютеранской церкви, а затем ринулся в ближайший городок Чарльз Таун за помощью.
Примерно в полвторого ночи на станцию прибыл скорый поезд Уилинг - Балтимор. Браун задержал состав и в течение часа вел непринужденную беседу с экипажем и пассажирами, совершенно не скрывая, кто он такой и что он тут делает. К этому времени он уже стал знаменитостью национального масштаба, и любой, кто хоть изредка читал газеты, прекрасно знал о его "подвигах" в Канзасе. И тут Старик допустил свой второй прокол - с наступлением рассвета он неожиданно отпустил поезд, который уже в семь утра прибыл на станцию Монокаси, где находился телеграфный пост. Из-за перерезанных линий сообщение о нападении на Харперс-Ферри пришлось пустить по кружному пути, но к концу дня и губернатор Вирджинии Генри Уайз, и военный министр Джон Флойд, и президент Джеймс Бьюкенен уже были в курсе произошедшего.
А тем временем к зданию арсенала начали стягиваться группы вооруженных горожан, предупрежденных доктором Старри. Они открыли по людям Брауна огонь, который, впрочем, оказался совершенно неэффективным. Рейдеры ответили им тем же - с таким же результатом. А к полудню в город прибыли и первые подразделения вирджинской и мэрилендской милиции, завладев обоими мостами, ведущими в город. Браун слишком долго оставался в Харперс-Ферри и поплатился за это - путь к отступлению был для него теперь закрыт. Он слишком надеялся, что одна лишь весть о поднятом им восстании заставит тысячи окрестных чернокожих присоединиться к нему. На деле, его отряд пополнился лишь несколькими людьми, явно не сделавшими никакой погоды.
К концу дня он потерял восьмерых человек убитыми (включая двух его сыновей), а еще семеро горе-революционеров почли за благо сделать ноги, переправившись через Потомак (двое из них были впоследствии арестованы). Понимая, что им, по-хорошему, уже ничего не светит, Джон и его люди забаррикадировались в пожарном депо вместе с заложниками и приготовились подороже продать свои жизни. Однако вирджинские и мэрилендские ополченцы отказались штурмовать укрепленные позиции мятежников - восемь из них уже получили к этому моменту ранения, а остальные совершенно не горели желанием рисковать своими шкурами. Потери среди жителей города составили, по разным данным, три или четыре человека убитыми. Как это часто бывает, трагедия быстро превращалась в фарс. В маленьком пожарном депо сидело не более десятка смертельно уставших и голодных людей, а вокруг здания ошивалась целая толпа сытых и хорошо вооруженных ополченцев. Тем не менее, они не хотели подставляться под пули и вместо этого решили отпраздновать свою "победу" в старых традициях добровольческой армии - большой и шумной попойкой. Но на счастье жителей Харперс-Ферри, к городу уже шли кадровые войска.
Администрация Бьюкенена, надо отдать ей должное, отреагировала на кризис неожиданно быстро и четко. Уже днем 17 октября президент связался с Морской верфью в Вашингтоне и приказал находившейся там роте морских пехотинцев под командованием лейтенанта Израэля Грина срочно выдвигаться к Харперс-Ферри. Дисциплинированные и хорошо обученные морпехи погрузились на ближайший поезд и уже к 10 вечера были на месте. Понимая, что операцию по спасению заложников должен возглавить опытный и умелый командир, Бьюкенен поручил эту задачу полковнику Роберту Ли, проводившему отпуск в своем имении в Арлингтоне, всего в паре миль от Вашингтона. Один из лучших офицеров Армии США, герой Мексиканской войны и представитель уважаемой вирджинской династии, Ли тут же отбыл в Харперс-Ферри и вечером уже инструктировал Грина и его солдат. Заместителем Ли был еще один прекрасный офицер и будущий герой Конфедерации Джеб Стюарт.
Ли назначил атаку на 6-30 утра 18 октября, но перед этим дал Брауну и его людям последний шанс сдаться. Когда те отказались, лейтенант Стюарт подал Грину условный сигнал, и морпехи пошли на штурм. Опасаясь за жизни заложников, Ли строго-настрого запретил им использовать огнестрельное оружие, и они могли полагаться только на штыки и сабли. Поначалу солдаты попытались прорваться внутрь с помощью кувалд, но Браун довольно хорошо укрепил входную дверь, и первый подход окончился неудачей. Тогда Грин приказал взять пожарную лестницу и использовать ее в качестве тарана. На этот раз морским пехотинцам сопутствовал успех, и они смогли проломить тяжелые двери депо. Лейтенант Грин первым ворвался внутрь, моментально опознал Брауна и бросился на него с саблей. Получив несколько рубящих ударов, Старик рухнул на пол, но каким-то чудом остался жив. Еще двое рейдеров были убиты, а остальные взяты в плен. Потери морпехов составили два человека - рядовой Люк Куинн был убит, а рядовой Мэтью Руперт получил тяжелое ранение в лицо, но выжил. Никто из заложников не пострадал. Весь штурм занял не более трех минут.
Несмотря на полученные им тяжелые травмы, Старый Браун быстро пришел в сознание и охотно отвечал на все вопросы своих пленителей, показывая всем присутствующим, что совершенно не боится смерти. В частности, когда прибывший на место губернатор Уайз спросил его, зачем он пошел на такое самоубийственное дело, Старик спокойно сказал: "Неважно, сколько мне осталось жить - пятнадцать месяцев, пятнадцать дней или пятнадцать часов - я к этому готов. У меня вечность позади и вечность впереди, а то, что посередине - всего лишь миг, и неважно, сколь долгим он будет". Он также подробно объяснил мотивы своих действий и предрек Югу скорый крах:
"Я пришел сюда... не для того, чтобы выступить в роли поджигателя или бандита, а для того, чтобы помочь тем, кто страдает от большой несправедливости. Более того, я хочу сказать, что вам — всем вам, жителям Юга — лучше быть готовыми к тому, что будет дальше. Чем раньше вы будете готовы, тем лучше. Вы можете очень легко избавиться от меня... Но вам не удастся избавить от самого главного вопроса, вопроса о неграх. Это еще не конец"
Своим мужественным поведением на допросах Браун заставил уважать себя даже тех, кто, по идее, должен был воспринимать его не иначе как опасного маньяка и преступника. Губернатор Уайз после разговора с ним вспоминал:
"Те, кто считают его сумасшедшим, ошибаются... Он человек ясного ума, большой храбрости и стойкости. Он очень спокоен, собран и непоколебим, и, я должен это признать, крайне гуманно относился к своим пленникам, о чем свидетельствовали полковник Вашингтон и мистер Миллз. Своей честностью он внушил мне большое уважение... Да, он фанатик, тщеславный и болтливый, но при этом он человек стойкий, правдивый и умный".
И надо сказать, что власти отнеслись к нему со всем возможным в такой ситуации уважением. Получив необходимую медицинскую помощь, Браун был доставлен в тюрьму округа Джефферсон, где содержался в весьма комфортных условиях. У него была чистая и просторная камера, где он мог читать, писать и принимать посетителей. Даже в заключении он продолжал свои проповеди о греховности рабства и ошибочности того пути, по которому пошла страна. В этом находил благодарную аудиторию среди своих тюремщиков, с некоторыми из которых он даже успел сдружиться. Но такое приятное времяпрепровождение не могло продолжаться долго. Браун устроил открытый мятеж, за что в самом сроком времени должен был предстать перед судом. И именно суд, а не сам рейд на Харперс-Ферри, стал апофеозом жизни этого удивительного человека.
"Да будет так..."
Джон Браун провел в камере чуть больше недели. Совершенное им преступление было столь вопиющим и получило столь широкую огласку, что власти Вирджинии приложили все усилия, чтобы не затягивать с процессом. Слушания по делу открылись 27 октября 1859 года и тут же превратились событие общенационального масштаба. Со всей страны в Вирджинию съехались репортеры и обозреватели, чтобы узнать, что же знаменитый партизан скажет в свою защиту. Именно это и было главной интригой, ведь в самом решении суда никто особенно не сомневался.
И Браун их не разочаровал. Страдая из-за полученных при штурме ранений, он, тем не менее, пришел в здание на суда на своих двоих, однако в дальнейшем участвовал в заседании лежа на кушетке. Его адвокат, известный бостонский юрист Генри Хойт, предлагал выстроить защиту на основе невменяемости Старика, ибо только так он мог надеяться избежать виселицы. Однако Джон решительно отказался - он еще раз заявил, что прекрасно осознавал последствия своих действий и что он совершенно ни о чем не жалеет.
Брауну было официально предъявлены следующие обвинения: измена против Содружества Вирджинии, умышленное убийство и подстрекательство к восстанию рабов. Защита попыталась возразить, что Браун не мог изменить штату, которому не присягал не верность, и вообще, Харперс-Ферри является федеральной собственностью, и вирджинский суд не имеет над ним никакой юрисдикции. Обвинение успешно парировало это тем, что убитые горожане были гражданами Вирджинии, и что люди Брауна вели огонь именно по официальном лицам штата - полицейским и ополченцам. Далее адвокаты заявили, что Браун никого не убивал лично, но и этот аргумент ничего не значил - он руководил своими людьми, а значит, являлся в данном случае, как минимум, соучастником преступления. Тогда представители Брауна прибегли к последнему средству - казуистике. Мол, если к восстанию не присоединился ни один раб, значит, и обвинения в подстрекательстве к мятежу не могут быть предъявлены. Это тоже был крайне слабый ход - если план Брауна в конечном итоге не удался, то это совершенно не оправдывает его преступных намерений (впрочем, он их и не скрывал).
Процесс был необычайно коротким для события такого масштаба и продлился всего пять дней. 31 октября стороны предоставили свои последние аргументы, и присяжные удалились для вынесения решения. Это заняло у них всего 45 минут. Когда они вернулись, в зале, согласно отчету корреспондента "Нью-Йорк Геральд", творилось невероятное возбуждение. Только сам Браун выражал "абсолютное спокойствие и невозмутимость". Как и следовало ожидать, Браун был признан виновным по всем пунктам обвинения. В зале неожиданно воцарилась гробовая тишина, которую нарушила защита, немедленно подавшая ходатайство об отмене решения. Не желая далее распалять страсти, судья Ричард Паркер объявил перерыв на один день. 2 ноября суд, наконец, собрался на свое финальное заседание. Согласно процессуальному кодексу Вирджинии, обвиняемый перед оглашением вердикта имел право на последнее слово, и Старик сполна воспользовался своим шансом. Его последняя речь стала поистине легендарной и навеки вошла в американскую историю как образец честности и намерения до конца бороться за свои убеждения:
"Я отрицаю все обвинения, кроме того, в чем я всегда признавался, - я намеревался освободить рабов... Я не хотел ни убивать, ни совершать измену, ни уничтожать собственность, ни возбуждать или подстрекать рабов к бунту, или поднимать восстание... Я считаю несправедливым, что я понесу такое наказание... Если бы я совершил те же деяния в интересах богатых, влиятельных, образованных, или, так называемых, великих людей... то все было бы в порядке. Каждый человек в этом суде счел бы это деяние достойным награды, а не наказания.
Этот суд, как я полагаю, признает закон Божий. Я вижу здесь книгу, которую все целуют, и полагаю, что это Библия или, по крайней мере, Новый Завет. Она учит меня: "поступай с другими так, как хочешь, чтобы они поступали с тобой". Она учит меня также "помнить узников, как бы и я был с ними в узах". Я старался действовать в соответствии с этими наставлениями... Я считаю, что моё вмешательство... ради Его презираемых бедняков, было правильным. Теперь, если будет сочтено необходимым, чтобы я пожертвовал своей жизнью ради достижения целей справедливости и смешал свою кровь с кровью моих детей и с кровью миллионов людей в этой рабовладельческой стране, чьи права попираются нечестивыми, жестокими и несправедливыми законами, я подчиняюсь. Да будет так!"
Во время речи в зале стояла гробовая тишина. До слушателей доходила очевидная истина - сейчас, вот именно в этот самый момент, Старый Браун из обычного преступника превращается в настоящую легенду. Стенографисты записывали каждое его слово, уже и в самом скором времени, благодаря чуду современной техники - телеграфу - его речь разлетелась по всей стране. Теодор Паркер заявил, что Браун теперь "не просто мученик - он святой". Ральф Уолдо Эмерсон вторил ему: "теперь виселица станет столь же священной, как и крест". Сам Браун прекрасно осознавал значение своего выступления и всячески культивировал образец мученика. Подобно Христу, он теперь своей смертью спасет тех несчастных, которым был не в состоянии помочь при жизни. "Я добьюсь гораздо большего, болтаясь на веревке, чем любыми другими действиями", говорил он своему брату.
Что ж, коли так, то его желание в самом скором времени должно было осуществиться. Судья Паркер огласил свой вердикт - обвиняемый приговаривается к смерти через повешение. Согласно закону Вирджинии, приговор надлежало привести в исполнение ровно через месяц - 2 декабря 1859 г. Был ли он справедливым? Несомненно. Браун действительно организовал мятеж и совершил действия, повлекшие за собой гибель ни в чем не повинных людей. Единственное, к чему можно было придраться - так это к юрисдикции самого суда, но даже если бы Старик предстал перед федеральным судом, исход дела был бы абсолютно таким же. Но своей речью он добился главного - он превратил суд над собой в суд над всем американским рабовладением.
Его поведение в ожидании казни может служить образцом выдержки и спокойствия. В тюрьме он вел крайне активную переписку, в которой объяснял свои мотивы и неоднократно заявлял, что "никогда еще не был столь счастлив". Эти письма моментально становились достоянием общественности и лишь укрепляли его образ мученика, готовившегося умереть за свободу других. Он также постоянно принимал гостей, в том числе и своих противников с Юга, и говорил с ними о гибельности рабства для страны и всего мира. Даже в последние дни своей жизни он не прекращал свои проповеди и, по словам многих посетителей, сумел убедить их в справедливости его дела.
Наконец, наступило 2 декабря 1859 года. Утром в день казни, выходя из камеры, Браун передал тюремщику записку, ставшую пророческой: "Я, Джон Браун, теперь совершенно уверен, что преступления этой грешной страны не могут быть смыты ничем иным, кроме как кровью". По словам одного из охранников, Джона Ависа, персонал тюрьмы прощался с Брауном как со старым другом. "Похоже, он был единственным счастливым человеком в городе", - вспоминал он. Это, конечно же, было не так. Для большинства южан Браун был опаснейшим фанатиком и душегубом, и к месту казни стянулось множество людей, желавших поглазеть на то, как Старик будет дергаться в петле. Однако протолкнуться к эшафоту было не так-то просто - меры безопасности были абсолютно беспрецедентными. Маленький городок Чарльз Таун превратился в настоящий военный лагерь - опасаясь, что аболиционисты попытаются спасти приговоренного, губернатор Уайз сосредоточил в округе более двух тысяч солдат вирджинского ополчения. Среди них был и молодой актер по имени Джон Уилкс Бут, специально ради этого случая раздобывший форму полка "Ричмондские Серые". Ярый сторонник рабовладения и истовый расист Бут никак не мог пропустить казнь самого страшного врага Юга.
Присутствовали на этом скорбном мероприятии и другие известнейшие в дальнейшем личности. Среди них был, например, командир отряда кадетов из Вирджинского Военного Института майор Томас Джексон, который, конечно же, еще не успел получить свое знаменитое прозвище "Каменная Стена". Джексон, к слову, впоследствии писал жене, какое глубокое впечатление произвело на него мужество Брауна перед лицом смерти.
И действительно, Старик держался с потрясающим достоинством. Представитель обвинения Эндрю Хантер, находившийся возле эшафота, писал, что Браун "шел к виселице с таким спокойствием, будто собирался обедать".
Жизнь Джона Брауна оборвалась 2 декабря 1859 года в 11-15 утра, но его жизнь и его поступки до сих пор не дают покоя как профессиональным исследователям, так и любителям истории. Так кем все-таки был Старый Джон? Добропорядочным христианином, борцом за свободу угнетенных, пророком, ясно видевшим, что страна катится к катастрофе? Или религиозным фанатиком, опасным террористом и мятежником, приведшим нацию к войне? Пожалуй, на этот вопрос каждый читатель вправе ответить самостоятельно. На скромный взгляд автора, одно абсолютно не исключает другое. Да, он ставил перед собой благородную цель - уничтожение отвратительного института рабства. Он помог сотням несчастных обрести свободу и боролся с произволом пограничных бандитов. Он не побоялся пойти против системы и был искренне готов отдать свою жизнь ради других. Но какими методами он это делал? Он устроил самый настоящий мятеж против действующей власти. Он совершил действия, приведшие к смерти десятков ни в чем не повинных людей и поставил под угрозу жизнь множества других. А в Канзасе он сам убил нескольких миссурийских поселенцев, несмотря на то, что те даже не были рабовладельцами как таковыми. Цель далеко не всегда оправдывает средства. Как верно подметил профессор Дэвид Блайт, "Браун был человеком, который пытался решить неразрешимую проблему страны, когда все политические инструменты уже отказали". И, в конце концов, его деяния лишь ускорили падение страны в пропасть. После его смерти его дух не только "шествовал по земле", как пелось в известнейшей песне, но и продолжал витать над Америкой, став, пожалуй, самым ярким символом ее будущего раскола. Джон Браун, безусловно, был плохим примером того, как надо жить. Но зато он подал отличный пример того, как надо умирать.
Конец единства
Вести о героической гибели Брауна вызвали на Севере настоящий шок. Весь регион буквально взорвался возмущением по поводу жестокой казни. Во всех крупных городах звонили колокола, сигнальные пушки каждую минуту давали залп в честь покойного, проповедники читали поминальные молитвы и возвещали о скором конце света, а тысячи людей склонились в молчании в память о мученике, принявшим смерть за свободу. Не каждый президент или герой войны удостаивался почестей, оказанных Старому Джону в тот день. "Я никогда не видел ничего подобного", - вспоминал профессор Гарварда Чарльз Нортон. В тысяче милях к западу, в канзасском городе Лоуренс, редактор местной газеты писал, что "еще ни одна смерть в Америке не вызывала такой реакции. Чувство глубокого негодования овладело массами". Один священник из Массачусетса провозгласил, что Браун сделал слово измена "священным в глазах американцев", а известный аболиционист Генри Дэвид Торо объявил его "распятым героем".
Но чем объяснить такое обожествление? Как обычно, мотивация людей была очень различной. Многие восхищались Брауном за то, что он не побоялся нанести удар в сердце Юга, который, уже давно будучи в масштабах страны меньшинством, продолжал помыкать беспомощным северным большинством. Другие соглашались с ними и воспринимали налет на Харперс-Ферри как месть за Акт о беглых, Канзас-Небраску, Дреда Скотта и остальные вопиющие нарушения Конституции и сложившегося в стране порядка. Генри Уодсворт Лонгфелло хорошо выразил подобные настроения: "Это начало новой Революции. И она нужна нам настолько же, насколько нужна была предыдущая. Вирджинцы посеяли ветер, а пожнут бурю, и это будет уже очень скоро". Но были и третьи, которые вспоминали слова маркиза Лафайетта: "Я бы никогда не поднял свой меч на защиту Америки, если бы знал, что помогаю создать нацию рабов". И теперь у них перед глазами был пример человека, который поднял свой меч, чтобы избавить страну от этой заразы. Образ Джона Брауна моментально стал символом свободы и борьбы с тиранией.
Особенное значение этот образ приобрел уже во время Гражданской войны, когда никто уже не вспоминал, что за человек был Джон Браун. Важно было лишь то, что он символизировал. И неслучайно одним из самых популярных маршей в Армии Союза стала песня "Тело Джона Брауна", написанная на манер протестантского гимна, и, в свою очередь, вдохновившая авторов не менее популярной композиции "Боевой гимн Республики".
МУЗЫКАЛЬНАЯ ПАУЗА
Трек - John Brown's Body. Исполнитель - Pete Seeger
Текст:
John Brown's body lies a-moldering in the grave (x3)
But his soul goes marching on.
Glory, glory hallelujah! (x3)
But his soul goes marching on.
The stars above in heaven are a-looking kindly down (x3)
On the grave of old John Brown.
Glory, glory hallelujah! (x3)
His soul goes marching on.
He captured Harper's Ferry with his nineteen men so true
He frightened old Virginia till she trembled through and through
They hanged him for a traitor, they themselves the traitor crew
His soul goes marching on!
Glory, glory hallelujah! (x3)
His soul goes marching on.
Well he's gone to be a soldier in the army of the Lord,
He's gone to be a soldier in the army of the Lord (x2)
But his soul goes marching on!
Glory, glory hallelujah! (x3)
His soul goes marching on.
Mine eyes hath seen the glory of the coming of the Lord
He is trampling out the vintage where the grapes of wrath is stored
He'th loosed the fateful lightning of his terrible swift sword
His truth is marching on!
Glory, glory hallelujah! (x3)
His soul goes marching on.
Примечание: Это всего лишь один из вариантов текста, коих существует великое множество
При этом методы Брауна, естественно, вызывали у мыслящей части общества серьезные сомнения. Хорас Грили назвал нападение на Харперс-Ферри "работой сумасшедшего" , а Уильям Каллен Брайант признавал, что он допустил серьезную "ошибку в оценке ситуации". Южане же вообще не задавались подобными вопросами. Для них действия Старика были ничем иным, как натуральным терроризмом. Еще хуже было то, что миллионы янки одобряли это ужасное преступление. "Де Боу Ревью писала, что Север "аплодировал вору, убийце и изменнику". "Разве мы можем дальше жить в государстве, большинство жителей которого считают Джона Брауна мучеником и христианским героем?", - вторило ей издание из Балтимора. "Тысячи людей, которые еще месяц назад и слышать не хотели о развале Союза, теперь уверены, что дни его сочтены", - предупреждала ричмондская газета.
Дабы успокоить своих соседей, северные консерваторы выступили с резким осуждением знаменитого партизана. Они назвали действия Брауна "преступлением не только против Вирджинии, но и самого Союза... Мы готовы бороться вместе с южанами против... фанатиков, угрожающих конституционным правам граждан". Демократы попытались восстановить разрушенные мосты со своими южными коллегами, обвинив в случившимся республиканцев. Сам Стивен Дуглас выступил с гневной филлипикой, в которой объявил Харперс-Ферри "естественным и неизбежным результатом политики Республиканской партии". Сами республиканцы также попытались откреститься от произошедшего. Уильям Сьюард осудил Брауна за "измену и мятеж" и подтвердил, что его казнь была "необходимой и справедливой". А вот Авраам Линкольн, будучи очень тонким политиком, даже здесь не упустил случая подколоть рабовладельцев: "Хотя Браун и был согласен с нами, что рабство - это неправильно, это не оправдывает насилие, кровопролитие и измену". Примерно в том же ключе высказался и губернатор Айовы Сэмюэль Кирквуд: "это худшее преступление, чем даже пиратские вторжения на Кубу и в Никарагуа".
Но южан подобные заявления абсолютно не впечатлили. Какая Куба? Какое Никарагуа? На кону их собственность, их права, их образ жизни! "Мы считаем любого, кто не может открыто заявить, что африканское рабство - это социальное, моральное политическое благо, врагом наших институтов", - восклицала газета из Атланты. Роберт Тумбс вещал с сенатской трибуны: "мы никогда не позволим федеральному правительству попасть в руки Черной Республиканской партии! Защищайтесь! Враг уже у порога!" И слова у южан не расходились с делом. И рабовладельцы, и мелкие свободные фермеры готовились защищать свое имущество от налетчиков с Севера. Тысячи людей вступали в милиционные формирования, штаты закупали оружие, повсюду организовывались комитеты бдительности. Никто не верил в то, что Старый Браун был фанатиком-одиночкой. В сознании южан каждый янки теперь был потенциальным врагом, вором и убийцей. Северяне, находившиеся на Юге в деловой поездке и по личным делам, теперь становились персонами нон грата. Отношение к ним было подчеркнуто холодным или даже прямо враждебным, а на некоторых даже совершались нападения. Многие бизнесмены вынуждены были бросать свои предприятия и срочно уезжать домой. Каждый случайно сгоревший тюк хлопка, каждая кража, каждая пьяная поножовщина была теперь не иначе как делом северных захватчиков.
Вот в такой обстановке всеобщей истерии пребывало американское общество в начале 1860 года. А ведь уже через несколько месяцев страну ожидали очередные президентские выборы, и никто не знал, как же они пройдут, и состоятся ли они вообще. И действительно, перед началом избирательной кампании предстояло ответить на множество важнейших вопросов. Сумеют ли демократы все-таки решить свои внутренние проблемы и выставить единого кандидата? Кто пойдет от республиканцев? Возродятся ли вновь виги, пусть уже и под новым названием? Обо всем этом мы узнаем уже в следующей части! Спасибо за внимание и до скорого!