С начала 2020-х гг. КНР приступила к реализации серии мероприятий мобилизационного характера, по своей системности и размаху не имеющих аналогов в мировой практике, по крайней мере, с начала 1970-х гг., а в некоторых аспектах, возможно – со времён подготовки СССР ко Второй мировой войне.
В китайской литературе они напрямую сравниваются с крупными мобилизационными программами времён подготовки к войне с СССР в 1960–1970-е гг., в частности со строительством т. н. «предприятий Третьей линии»[1].
Проводимые мероприятия – не самая заметная, но важная составляющая общей тенденции к тотальной секьюритизации всех аспектов китайской государственной политики (вплоть до культуры и экологии), в рамках так называемой Концепции комплексной безопасности Си Цзиньпина[2].
Реально предпринимаемые Китаем крайне затратные шаги говорят, что на фоне выдвижения радужных концепций и инициатив про «сообщество судьбы человечества», «инклюзивную и справедливую глобализацию» и прочие приятные вещи, китайское руководство придерживается предельно мрачных взглядов на развитие мира в XXI веке. Оно готовится, как минимум, к тяжелейшему военно-политическому кризису, сопровождающемуся нарушением всех нормальных экономических связей и балансированием на грани войны. Но, как максимум, речь идёт о подготовке к ещё более кошмарным сценариям.
<>
Такое мировосприятие, по-видимому, лежит в основе парадоксального китайского поведения на международной арене, сочетающего вполне артикулированные претензии на сверхдержавность и глобальное видение с одной стороны и пассивность, фактически трусость перед лицом односторонних действий США с другой.
<>
В рамках логики «подготовки к концу света» это вполне разумная линия поведения: если миром правит сила, вы просто готовитесь к худшему и уклоняетесь от рисков, пока не будете полностью готовы к главной битве. Во всяком случае, судьба Николаса Мадуро и даже выживание исламского республиканского режима в Иране не выглядят достаточно важными, чтобы нарушать планы подготовки к решающему конфликту.
Какие достоверно предпринимаемые китайским государством шаги позволяют сделать такие выводы? Назовём лишь некоторые из них:
- программа переноса ряда стратегически важных производственных мощностей во внутренние районы страны и создание там «стратегического тыла»;
- реализация крупных проектов в сфере гражданской обороны и повышения устойчивости городской инфраструктуры, в том числе с учётом опыта российской СВО;
- меры по укреплению устойчивости национальной энергетической системы;
- совершенствование национального законодательства с целью уточнения условий военной службы и своевременного выполнения социальных обязательств перед семьями погибших военнослужащих;
- экстренное наращивание запасов продовольствия и других сырьевых товаров.
<>
Важной особенностью мобилизационных программ, в отличие от собственно военного строительства, является то, что они не приносят существенных политических дивидендов вне сценария полномасштабной войны.
<>
Наращивание военного потенциала в его узком понимании приносит серьёзные внешнеполитические выгоды и не всегда говорит о готовности воевать в обозримом будущем. Новые авианосцы, самолёты и ракеты демонстрируют рост национальной мощи, приносят позитивные результаты во внутренней политике. Они расширяют инструментарий для защиты интересов на международной арене и позволяют осуществлять эффектные локальные силовые акции.
Мобилизационные программы, напротив, дают эффект лишь в условиях больших войн и гигантских природных и техногенных катастроф. Они затратны, а в мирное время общественное мнение склонно воспринимать их либо с раздражением, либо с паникой. Мобилизационная готовность может играть определённую роль в укреплении стратегической стабильности, но эта роль намного ниже, чем у стратегических наступательных вооружений. Поэтому мобилизационная политика является наиболее надёжным индикатором стратегических планов и намерений государства.
Принимаемые меры не являются сами по себе свидетельством намерений КНР инициировать крупномасштабный военный конфликт. Но определённо говорят о том, что такой конфликт рассматривается китайским руководством как крайне вероятный, возможно неизбежный, по всей видимости, уже в конце 2020-х – начале 2030-х годов. Судя по всему, рассматриваются его сценарии от экстремальных санкций и морской блокады до крупной войны с нанесением ракетных ударов по китайским городам.
Подготовка к такому экстремальному сценарию, по-видимому, играет центральную роль в китайском планировании не только в военной, но также во внешне- и внутриполитической сферах. Она осуществляется на фоне ускоренного наращивания китайцами собственных стратегических ядерных сил и развитием сети защищённых пунктов управления на случай конфликта.
Параллельно с 2023 г. началась новая волна кадровых чисток в вооружённых силах, внешнеполитическом аппарате и структурах, отвечающих за мобилизационную готовность (в частности министерстве чрезвычайных ситуаций, Государственном управлении по зерну и материальным резервам, Китайской зерновой корпорации и т. п.). Некоторые из этих мер являются результатом серии проверок реального состояния материальных запасов и мобилизационной инфраструктуры (например, дело в отношении руководства Китайской зерновой корпорации). А ряд кадровых мероприятий в Вооружённых силах по идеологии могут быть близки к большим кадровым чисткам, проводившимся в ряде великих держав перед Второй мировой. Классический пример – знаменитая сентябрьская чистка в армии США в 1939 г.[3], попытка президента Франклина Рузвельта и начальника штаба армии США Джорджа Маршалла привести кадровый потенциал командования американских вооружённых сил в соответствие с потребностями большой войны.
Сравнение со сталинской Большой чисткой 1937–1938 гг. было бы явным преувеличением. Согласно известным данным, подавляющее большинство китайских партийных «дисциплинарных расследований» вообще не доводится до суда и завершается исключением из партии, увольнением, понижением в должности и прочими «вегетарианскими» мерами.
Перенос производственных мощностей: «стратегический внутренний район», «резервные базы», «поддерживающие зоны»
Термин «стратегический внутренний район» (战略 腹地[4]) введён в китайский официальный оборот лично Си Цзиньпином в ходе инспекционной поездки в провинцию Сычуань в июле 2023 года. В ходе поездки Си отметил, что провинция является «стратегическим внутренним районом», так как обладает «уникальным и важным значением в общенациональном развитии и в реализации стратегии освоения западного региона». Подобный статус подразумевает комплекс обязательств со стороны провинции, в том числе обеспечение безопасности производственно-сбытовых цепочек и укрепление энергетической и продовольственной безопасности страны[5].
По сути, на Сычуань и прилегающий к ней город центрального подчинения Чунцин возложены задачи по формированию национального стратегического резерва, где аккумулируются ресурсные и производственные мощности. Си Цзиньпин использовал этот термин также для обозначения Гуанси-Чжуанского автономного района во время инспекционной поездки в район в декабре 2023 г., подчёркивая его роль в поддержке развития района Большого залива Гуандун – Гонконг – Макао[6]. Соответственно, «стратегический внутренний район» – территория, которая играет роль «тыла» и ресурсной опоры для крупного промышленно-технологического макрорегиона в узком смысле, и для всей страны – в широком.
В декабре 2023 г. на Центральном экономическом рабочем совещании Си Цзиньпин обозначил задачу «оптимизировать размещение основных производительных сил и укрепить строительство национального стратегического внутреннего района»[7], увязав её с повесткой региональной координации. В марте 2024 г. это также зафиксировано в докладе о работе правительства, где обозначалась необходимость разработать обновлённые планы функционального зонирования страны и соответствующие под них меры[8].
В последующих документах термин стал теснее увязываться с промышленной безопасностью. В решении 3-го пленума ЦК КПК 20-го созыва от 18 июля 2024 г. «О дальнейшем всестороннем углублении реформ и продвижении китайской модернизации» впервые упомянута формулировка «строить национальный стратегический внутренний район и резервные мощности для ключевых отраслей»[9], что закрепилось как устойчивое сочетание. Документ понимает под этим повышение безопасности производственно-сбытовых цепочек, создание системы оценки и предотвращения рисков, перенос производственных мощностей внутрь страны для обеспечения устойчивости ключевых отраслей и развитие национальных ресурсных резервов. К ключевым отраслям относятся производство интегральных схем, промышленного оборудования, медицинской техники, приборостроение, базовое и промышленное программное обеспечение, а также новые материалы[10].
Решение 3-го пленума ЦК КПК 20-го созыва также стимулировало дискуссию в китайском академическом сообществе о содержании понятия «стратегический внутренний район». Примечательно, что такой анализ опирается на сравнение со строительством «Третьей линии» в 1960-е–1970-е гг. – масштабной программой по переносу промышленных и оборонных предприятий во внутренние районы страны.
<>
Современная стратегия рассматривается как отход от исключительно оборонной модели «Третьей линии» в сторону интеграции безопасности и высококачественного развития. Резервы должны быть «живыми» – выступать центрами роста «производительных сил нового качества», генерируя инновации и полноценно функционируя в условиях конкуренции в мирное время.
<>
Тем не менее, несмотря на акцент на экономической эффективности, в академической дискуссии о «стратегическом внутреннем районе» чётко прослеживается понимание его роли в качестве тыла в военном понимании этого термина. Сычуань описывается как «глубокий стратегический тыл национальной безопасности» (国家战略安全大后方), обслуживающий общенациональные потребности[11].
В рамках строительства «стратегического тыла», во-первых, предлагается повышать способность ключевых цепочек быстро переходить из мирного режима в режим экстренной мобилизации (平急转换)[12]. Во-вторых, акцентируется необходимость развития стратегических коридоров и логистической связности. Эти коридоры, включая «Золотой водный путь Янцзы», «Новый сухопутно-морской коридор» и магистрали, связывающие Китай с Центральной Азией и Европой), должны укрепить интеграцию внутренних регионов в общенациональные и трансъевразийские коммуникации[13]. В-третьих, в качестве стратегической выделяется задача по созданию энергетического и ресурсного резерва во внутренних районах. Это включает меры по строительству соответствующей инфраструктуры хранения таких ресурсов, как уголь, нефть, природный газ, литий и редкоземельные металлы, а также их переработки[14].
Помимо ядра «стратегического внутреннего района» (Сычуань, Чунцин) в китайской литературе выделяются также территории со статусом «резервных баз». Наиболее часто описание применяется к провинции Гуйчжоу. Задача региона – обеспечить пространство для строительства «баз резервирования» энергоресурсов, минералов, больших данных, ключевых комплектующих, материалов и оборудования. В докладах о работе местного правительства Гуйчжоу характеризуется как «национально значимая резервная промышленная база» (全国重要的产业备份基地)[15].
Данные о планах развития территорий на 15-ю пятилетку говорят о предстоящем расширении списка «резервных баз» и т.н. «поддерживающих районов», призванных обеспечивать функционирование промышленности «стратегического тыла». Есть признаки конкуренции китайских провинций и муниципалитетов за участие в соответствующих программах. В частности, на это претендуют приграничные с Россией регионы – автономный район Внутренняя Монголия и провинция Хэйлунцзян[16].
По сути, от участия в программах отлучены лишь наиболее богатые приморские провинции Восточного Китая, хотя со стороны отдельных местных руководителей наблюдаются поползновения также вписаться в соответствующие программы. Например, в 2024 г. на местных «двух сессиях» прибрежной провинции Цзянсу председатель Народного политического консультативного совета города Хуайань предложил включить город в инициативу по строительству «национального стратегического внутреннего района»[17].
Совершенствование системы управления материальными резервами
Одним из важных приоритетов является реорганизация системы управления стратегическими резервами и наведение порядка в этой сфере. 1 июня 2024 г. вступил в силу «Закон о национальной продовольственной безопасности», 1 января 2025 г. – «Закон КНР об энергетике», 1 июля 2025 г. – «Закон о минеральных ресурсах».
На основе выводов, сделанных во время пандемии COVID-19, в период 14-й пятилетки также перестроена система экстренного реагирования[18]. Ключевое направление – формирование устойчивой многоуровневой модели управления, в рамках которой центральные органы отвечают за стратегическое планирование, межрегиональную координацию и ведение единой цифровой платформы, регионы – за оперативное развертывание ресурсов и исполнение планов на местах. Работа на этом направлении включает формирование профессиональных аварийно-спасательных команд, создание стандартных командных пунктов и унификацию планов реагирования по типам и уровням ЧС.
В рамках реформы экстренного снабжения сформирована пятиуровневая сеть резервных хранилищ – от национального до сельского уровня[19]. Она охватывает центральные, провинциальные, городские, уездные и поселковые склады. Государственные резервы дополняются корпоративными запасами. Предприятия участвуют в сети, размещая резервы на собственных складах, резервируя мощности под экстренный выпуск и заранее заключая договоры на поставку в случае ЧС.
17 января 2026 г. Госкомитет по развитию и реформам опубликовал проект «Закона КНР о безопасности государственных резервов»[20].
<>
Сейчас в Китае отсутствует единый базовый и комплексный закон, который бы в целом регулировал управление всеми видами резервов. Работа над законом была включена план в 2023 году. Его ключевая цель – повысить способность государственных резервов обеспечивать национальную безопасность.
<>
Проект закона включает девять глав и шестьдесят статей, регулирующих вопросы планирования, приема и хранения материальных резервов, их использования, управление резервной инфраструктурой, надзор и контроль. Также фиксируется официальное определение государственных резервов: под ними понимаются ресурсы, хранящиеся для нужд национального развития и безопасности, включая зерно, другую важную сельскохозяйственную продукцию и средства производства, энергоресурсы, минеральное сырье, важное оборудование и комплектующие, а также специальные материалы для чрезвычайных ситуаций. Закрепляется, что система резервов включает не только материальные запасы, но и резервы мощностей – возможность быстрого развертывания производства, добычи или технологий в случае необходимости.
Ускоренное развитие мобилизационной системы управления с опорой на современные технологии
Власти китайских провинций и городов реализуют программы ускоренного развития инфраструктуры в интересах экономической мобилизации и «народной ПВО»[21] на современном технологическом уровне. Отдельные китайские статьи, описывающие проекты по повышению устойчивости инфраструктуры, делают прямые ссылки на опыт СВО. Среди выводов: необходимость совершенствования систем управления гражданской обороной, систем предупреждения, необходимость повышения уровня комплексной защищенности городов (защитные сооружения, пути эвакуации и т.п.)[22]. Особое внимание обращается на повышение устойчивости критически важных объектов экономики к повреждениям, которые могут быть получены в ходе боевых действий[23]. Среди немногочисленных публично доступных документов о развитии народной ПВО – план Чунцина на период 14-й пятилетки. Соответствующие меры там представлены достаточно широко в качестве четырехуровневой системы защиты: «защита ядра» (сохранение критических государственных функций и управления), «защиты жизни» (укрытие и жизнеобеспечение населения, интегрированные с медицинской помощью и эвакуацией), «защита потенциала» (сохранение экономической и военно-промышленной базы) и «защита функционирования» (непрерывность работы критической инфраструктуры)[24].
Важнейшим направлением строительства новой системы гражданской обороны является внедрение гибких систем управления, способных мгновенно переводить гражданскую инфраструктуру на военные или аварийные рельсы. Известны примеры реализации программ, относящихся к данному приоритету из нескольких регионов Китая. Например, в Чунцине развертывается схема трёхуровневого управления, способная оперативно перейти в режим экстренного реагирования. Основой служит система экстренной командной связи, обеспечивающей коммуникацию даже при частичном разрушении инфраструктуры благодаря резервным каналам и дублированию критических узлов[25].
Другим направлением работы является развитие общественной инфраструктуры двойного назначения (平急两用). При проектировании ключевых общественных объектов – стадионов, выставочных центров, крупных культурных и образовательных учреждений, а также отелей и промышленных цехов – изначально закладываются технические стандарты, позволяющие им в кратчайшие сроки менять свое назначение, например, трансформироваться в мобильные госпитали, пункты временного размещения или логистические центры распределения помощи[26].
Адаптация законодательства к потребностям крупномасштабного конфликта
В 2024–2025 гг. принят ряд нормативно-правовых актов, регулирующих процесс выполнения социальных обязательств перед семьями погибших военных и силовиков, проведения соответствующих мемориальных мероприятий. Документы направлены на ускорение обработки потока входящих данных о погибших при исполнении служебного или воинского долга силовиках и военных.
В 2024 г. Госсовет издал новую редакцию «Положения об увековечении памяти павших героев» (Постановление № 791[27]), уточнив критерии и процедуры признания, усилив финансовые гарантии семьям, а также охрану и управление мемориальными объектами. Существенным изменением стало перераспределение полномочий: Главный орган по делам ветеранов при Госсовете (министерство по делам ветеранов) вместо функции регистрации получил право «повторного рассмотрения» решений о признании павшими героями.
В 2025 г. приняты «Меры работы в отношении признания лиц павшими героями»[28], конкретизирующие порядок функционирования всей системы. Документ (5 глав, 40 статей) устанавливает унифицированные стандарты и процедуры признания и пересмотра статуса. Его структура охватывает: общие положения, ключевые критерии оценки, процедуру признания, процедуру пересмотра, специальные нормы (военное время, посмертное признание, межведомственное взаимодействие, контроль и надзор).
Процедура выстроена по административной вертикали. Инициирование оценки по ряду оснований возложено на уездный орган по делам ветеранов. Материалы могут представлять работодатель погибшего, родственники либо лица/организации по месту происшествия. Уездный уровень проводит первичную проверку и, при наличии оснований, направляет доклад на утверждение народному правительству уезда, после чего дело передается на городской уровень (с подготовкой заключения и возможным дополнительным расследованием), затем – на уровень провинции. Стандарты расследования прямо фиксируют необходимость установления причин, хода и результата события, поведения погибшего, конкретных обстоятельств и общественного резонанса. Общий срок рассмотрения, как правило, не превышает 30 рабочих дней.
Для военнослужащих процедура организуется по линии военных органов под руководством Департамента политической работы ЦВС, для погибших пожарных – по линии Министерства по управлению чрезвычайными ситуациями. Независимо от категории, предусмотрена обязательная стадия повторного рассмотрения: провинциальные органы ежемесячно направляют материалы в Главный орган по делам ветеранов при Госсовете, профильные ведомства (МЧС, военные органы) делают это самостоятельно. Центральный орган проверяет фактические обстоятельства, правоприменение и соблюдение процедуры и ежеквартально уведомляет о результатах. При положительном решении оформляется «Уведомление о признании павшим героем».
По своему прямому назначению документ регулирует процесс признания лиц, погибших при исполнении служебных обязанностей или в чрезвычайных ситуациях, и не содержит указаний на подготовку к массовым потерям. Вместе с тем его логика – централизация, унификация, жёсткая регламентация сроков (ежемесячная передача и ежеквартальная обратная связь) и закрепление вертикали повторного рассмотрения на уровне Госсовета – формирует механизм, способный к масштабному объёму заявлений. В условиях крупного конфликта или чрезвычайной ситуации такая архитектура позволяет системно и без управленческого разрыва обрабатывать значительный поток дел.
Накопление резервов продовольствия и других стратегически важных материалов
С начала 2020-х гг. руководство КНР перешло к быстрому ужесточению требований к агропромышленному комплексу страны и местным властям в вопросах, касающихся обеспечения продовольственной безопасности. Китайские власти осуществляют комплекс затратных мер, направленных на усиление самообеспеченности Китая основными видами сельхозпродукции, семян и сельскохозяйственной техники.
Китай стремится значительно нарастить возможности по производству и хранению продовольствия. В связи с этим приоритетными становятся задачи по охране пахотных земель, обеспечению стабильного производства зерновых культур и регулированию системы государственных резервов. Для наведения порядка в этой сфере в 2023 г. принят «Закон о национальной продовольственной безопасности» – первый нормативно-правовой акт, охватывающий всю вертикаль её обеспечения[29].
<>
В Китае действует многоуровневая система накопления и перераспределения стратегических резервов продовольствия и удобрений и разработана детальная нормативная база задействования этих стратегических запасов в чрезвычайной ситуации.
<>
Известно, что объём зерновых резервов находится на историческом максимуме[30]. Также поступательно расширяется и модернизируется инфраструктура для хранения зерновых.
Часть вводимых мер вступает в явное противоречие с известными долгосрочными приоритетами китайской государственной политики, что свидетельствует об их чрезвычайном характере. Речь идет о запрете, начиная с 2022 г., передавать земли сельскохозяйственного назначения под лесопосадки[31] и вырубке части ранее высаженных в рамках госпрограмм лесов и издаваемых с 2023 г. директив Госкомитета по развитию и реформам (ГКРР) о снижении простоя и наращивании производства на предприятиях по выпуску удобрений[32] с фактическим ослаблением для них обязательных для прочих отраслей экономики ограничений на выброс парниковых газов.
Также принимаются меры по ускоренному импортозамещению высокотехнологичной продукции сельскохозяйственного машиностроения и импорта семенного фонда. С 2022 г. Китай взял курс на превращение в «сильную сельскохозяйственную державу». Это включает в себя освоение производства критически важных компонентов в с/х-машиностроении[33] и достижение показателя в 32 процента цифровизации агропроизводства[34] к 2028 г., а также обеспечение технологического прорыва в семеноводстве[35]. Последнее в том числе привело к ослаблению с 2022 г. норм регулирования в отношении ГМО[36], что считалось чувствительным вопросом и блокировалось с 1990-х годов.
Китай готовится к крупному нарушению мировой торговли продовольствием и, возможно, внешнеторговой блокаде в течение ближайших нескольких лет.
Схожие тенденции наблюдаются и по другим запасам стратегических ресурсов. Известно, что к началу 2024 г. мощности КНР по хранению сырой нефти достигли более 1,8 млрд баррелей, что на 30 процентов превышает показатели США[37]. Несмотря на цель после 2026 г. перейти к постепенному снижению потребления угля, существенного вывода угольных мощностей из эксплуатации не происходит. Часть закрытых шахт поддерживается в состоянии технической готовности, действует механизм выплат за доступную мощность[38]. Также наращиваются стратегические запасы таких металлов, как медь, алюминий, цинк и кобальт. Объёмы «видимого потребления» по ряду позиций превышают фактический промышленный спрос, что указывает на формирование буферных запасов сверх текущей коммерческой необходимости[39].
Параллельно предпринимаются усилия по интенсификации геологоразведки. Новые базы формируются преимущественно на западе страны. В частности, известно, что в бассейне Ордос (Внутренняя Монголия, Ганьсу, Шэньси) разведаны три глубоких месторождения угольного метана с запасами свыше 500 млрд кубометров. От месторождения Цзяцзика в Сычуани до Алтынтага в Синьцзяне – литиевый рудный пояс длиной около трёх тысяч километров с предполагаемыми запасами объёмом до 20–30 млн тонн[40].
Китайское руководство ускоренными темпами и без лишнего шума превращает Китай в неприступную крепость, которая в своём завершённом виде, вероятно, будет обладать определенной устойчивостью даже при сценарии полномасштабного ядерного конфликта. Для достижения этой цели власти КНР не жалеют ресурсов: мобилизационным задачам подчинены важные решения в таких сферах, как градостроительная политика, энергетика, сельское хозяйство, развитие высокотехнологичной промышленности.
Одновременно сама вероятность крупного вооружённого конфликта, затрагивающего материковую территорию КНР, снижается в силу происходящего параллельно ускоренного наращивания потенциала стратегического сдерживания.
<>
Вероятно, китайское планирование во внешнеполитической сфере тесно привязано к достижению некоторых, неизвестных нам пока целевых показателей устойчивости.
<>
Завершение строительства этой новой Великой Стены из подземных бункеров, спрятанных в горах заводов и ядерных ракет, не обязательно означает, что после этого Китай перейдёт к активной и наступательной внешней политике. Такая возможность рассматривается, но не выглядит предопределённой. Разумеется, есть ряд тем, которые Китай рассматривает как свои коренные интересы: Тайвань, территориальные споры в Южно-Китайском и Восточно-Китайском морях, региональную безопасность в западной части Тихого океана в целом. Здесь Китай уже проводит активную и наступательную политику, в том числе с широким применением силовых инструментов. Но это региональная проблематика.
Что касается глобальных проблем, то Китай, вероятно, будет пытаться (хотя и не факт, что успешно) и далее проводить сдержанную и осторожную политику: достигнутый феноменальный уровень устойчивости позволит ему выбирать время и масштабы своего участия в мировых делах.
Авторы:
Василий Кашин, кандидат политических наук, директор Центра комплексных европейских и международных исследований Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики»
Вероника Смирнова, младший научный сотрудник Центра комплексных европейских и международных исследований Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики»
Александра Янькова, младший научный сотрудник Центра комплексных европейских и международных исследований Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики»