Отец мой был туристом со стажем. Кавказ исходил вдоль и поперек. Детство и юность я провел под аккомпанемент его рассказов про горы, перевалы и ночевки у костра. И знаете — не проникался. Думал: «Совок, фигня какая-то. Сейчас так уже никто не ходит».
Отец умер, когда мне стукнуло восемнадцать.
Про походы я забыл напрочь. Работа, быт, заботы — не до романтики. А в двадцать четыре ко мне без звонка заявляется друг Рома, ставит на стол пиво и выдает:
— Какие планы на отпуск?
Планы были простые: диван, телик, ничегонеделание. Но Рому всегда тянуло на приключения — то на море, то еще куда. Сам не помню, как слово за слово мы дошли до похода. Всплыло в памяти, что дома пылятся два отцовских рюкзака. Решили — идем. Вдвоем стрёмно, позвали третьего. Миха, на удивление, согласился без уговоров и даже пальцем у виска не покрутил.
Экипировка: хардкор по-советски
Кроме рюкзаков и молодецкого задора у нас не было ничего. 2009 год — интернет еще тот, форумы работают медленно, инфу ловить сложно. Озадачил маму: она же жена опытного туриста. Мама полезла на антресоли, достала древние книги по туризму и выписала раскладку продуктов.
Судя по тем нормам, советские туристы были здоровенными лосями. Брали мы по килограмму риса, гречки, пшена — и еще кучу всего. Сейчас цифры уже стерлись из памяти, но рюкзаки знатно потяжелели.
Миха таскал с рынка консервы, а мы с Романом раздобыли у друга отца палатку. Советскую. Тропическое исполнение. Двенадцать килограммов веса, двухслойная, дуги толщиной с лом. Мы гордились. Пока не надели это на плечи.
Обувь? Кеды, конечно. Джинсы из секонда — святое дело. Миха прикупил себе какой-то современный рюкзак, который благополучно разошелся по шву в первый же день. Мы с Романом взяли отцовские брезентовые «колобки». Котелок, ножики (от волков отбиваться), лопатку саперно-огородную у бабушки одолжил — посеяли в первый же день. Роман у старьевщиков выцепил советскую флягу. Вода из нее потом пахла так, что нынешние крафтовые пивовары удавились бы от зависти.
Карематы? Не, не слышали. Старый плед — наше всё. Шлепки, свитер, теплые носки. Рюкзак у меня был маловат, поэтому я обвешался снарягой снаружи. Котелок весело звенел и лупил пониже спины при каждом шаге.
Встреча с ментами и первый запах леса
На вокзале нас сразу приметил подозрительный мужичок:
— Копать едете?
Видок у нас был — не приведи господь. В электричке доехали нормально, а вот на выходе нас тормознул линейный отдел. Мурыжили долго — больно похожи мы были на каких-то разыскиваемых. Даже на опознание кого-то водили. Отпустили, но настроение упало ниже плинтуса, а в рюкзаках всё перерыли вверх дном.
Городок прошли под странными взглядами. Вышли в лес — и тут меня накрыло. В нос ударил густой запах хвои. Я не был в этих местах лет десять, с пионерлагеря. Что-то внутри разжалось, отпустило. Вот оно. Поход.
Перебрали шмотки, приободрились — и в путь.
Через полчаса я понял, что всё. Плечи горят, спина дугой, кеды елозят на ногах. Прошли от силы километра два. Я включил режим «умник», глянул на карту и решил идти по азимуту. К черту тропы.
Пошли. К полудню у Михи оторвалась лямка. Привал. Огляделся — и не узнаю местность. Карты Генштаба 80-х, красивые, цветные, подробные — только лес на них нарисован тот, что сгорел лет десять назад. Вокруг песчаная пустыня и редкие островки деревьев.
Дотащились до одного из таких островков. Встали лагерем. За день — от силы шесть километров.
Ночь выдалась сказочной: звездное небо, консервы с колбасой, карты при свече (фонарик был один китайский на две батарейки). Усталость ушла.
Гадюка, клещ и полевая хирургия
На следующий день шлось бодрее. Вышли на развилку. Я разложил карту, компас, думаю. Роман присел на бревно. Я рюкзак к тому же бревну прислонил. И тут боковым зрением — шевеление. Из бревна выползает гадюка. Жирная, длинная, обвивается вокруг ствола.
— Роман! Змея!
Я не знал, что человек с рюкзаком может подпрыгнуть из положения сидя в полный рост. Теперь знаю. Рюкзак так и остался лежать у бревна. Я постучал ногой по дереву, быстро схватил поклажу — со стороны, наверное, выглядело эпично.
К полудню вышли к деревне с пансионатами и лагерями на реке. Рядом озера на месте старых карьеров. Красиво. Но запомнилось другое: холодное пиво в тени, когда снимаешь с плеч проклятый советский рюкзак. Первый глоток впечатался в память намертво.
Дальше жизнь наладилась. Я снова включил умного — и чуть не завел всех в болото. Местный мужик у участка остановил, спасибо ему. Повернули.
Вышли к сосновому лесу, дорожка под уклон — идти одно удовольствие. Озеро. Рядом пастух с овцами. Нам надо к реке. Я снова азимут.
К реке так и не вышли. Местность изрезана ручьями, ходили по лугу кругами, река вот она, а подойти не можем. Сел передохнуть, глянул на штаны — а там кишит. Пауки, мошки, букашки. Комары атаковали, спреем заливались, но кровопийцы всё равно жрали.
Вечерело. Пошли обратно. Пастух ушел, мы вернулись к озеру, а там — прудик в камышах, лысо, дров нет. Посидели, друзья настояли идти дальше.
Вода на исходе. Солнце низкое. Зашли в лес, нашли мутный ручей — набрали. К сумеркам вышли на место, куда потом возвращались еще несколько лет. Река рядом, ручей чистый впадает, и три тополя-великана — втроем не обхватишь.
Встали. Костёр. Миха спрашивает:
— Сколько гречки кидать?
— Да хз, кружку.
Кружка у Михи была знатная. Гречи наварили столько, что крышка не закрылась.
Решили сделать днёвку. И тут пледы напомнили о себе: земля сырая, холод прет. Полночи пихал под себя теплые вещи. Утром доедали гречку с муравьями. Говорят, полезно.
До обеда косили траву, укладывали под палатку. Вроде помогло — следующей ночью спалось теплее.
Утром собрались идти дальше. Завтрак, сборы. И тут — клещ. У Михи под лопаткой. Я тогда не умел их снимать правильно — ни веревочки, ни петли. Просто оторвал голову. Миха побледнел.
Пришлось резать. Ножи дешёвые, но точильные камни взял — выручили. Операция без анестезии, йод, крепкий чай. Миха лежит калачиком и накручивает: энцефалитный или нет? Решили топать обратно. Вернее, Миха решил. Я обижался, уговаривал идти дальше. Но не бросишь же.
Гроза, эвакуация и первая наука
Собрались. Тучи, ветер. Все кислые. Вышли в поле — молнии сверкают справа и слева. Одинокое деревце у дороги расщеплено надвое, будто топором. Котелок болтается снаружи — приплыли. Бежать нельзя, в памяти засело. Шли.
До леса добрались под ливнем. Натянули тент, переждали. Поели. Вот тут я понял, почему кеды — зло. Ноги мокрые, стелька собралась гармошкой.
Дождь поливал еще несколько раз. Встретили пастуха — спросил, чего это мы делали у реки пару дней назад. Сказали правду: к реке хотели. Кажется, не поверил.
В село пришли к вечеру. До станции еще три километра асфальта — ноги горели огнем.
На станции дежурная обрадовала: ближайшая электричка утром. Тут Миха сломался — стал звонить друзьям, у кого есть машина. Мол, клещ, спасайте.
Пацаны приехали к полуночи. Красавцы: набились в машину втроем, нас еще трое с рюкзаками. Поехали. В одном городке Саня попросил порулить — и мы влетели в яму. Колесо всмятку. Меня подкинуло так, что ноги выше головы. Запаска спасла.
Домой приехали под утро.
Миха сходил к врачу. Тот сказал: голова вырезана чисто, аккуратно. Прописал антибиотики. Я записал в навыки полевую хирургию.
На следующий год пошли тем же маршрутом. И снова в кедах — первый поход нас ничему не научил. Ноги опять отваливались. Но маршрут прошли. А потом еще лет пять ходили по два раза в год.
Отец бы оценил. Наверное.