Топовая книга новосибирского издательства «Свиньин и сыновья» – и по материалу, и по уровню подготовки. Книга, дарящая читателю незабываемые впечатления и от встречи с нашим общим прошлым, и от близкого знакомства с превосходной, много испытавшей на своем долгом веку, но не озлобившейся, оставшейся доброжелательной к великим и простым людям, остроумной, ясноглазой рассказчицей.
Единственный, может быть, недостаток издания – отсутствие альбома фотографий, благодаря которому мы могли бы воочию увидеть тех замечательных людей – Гуковского и Сермана, Шварца и Довлатова, Маршака и «маршакидов», Олейникова и Галича, Виктора Некрасова, Эренбурга, Жаботинского, Катаева, о которых рассказывает Руфь Александровна Зернова, та самая Зернова, с чьего творчества (или точнее – сотворчества), можно сказать, и началась жизнь издательства В.Ф. Свиньина и Т.А. Янушевич, ведь именно в ее переводе и вышла в России принесшая маленькому провинциальному издательству всероссийскую известность книга Д.П. Святополк-Мирского «История русской литературы».
Руфь Зернова (настоящая фамилия – Зевина, Зернова – псевдоним, о происхождении которого писательница рассказывает сама в одном из интереснейших очерков книги) родилась в Одессе, в 1918 (по другой версии – в 1919) году и в каком-то смысле может быть с полным правом отнесена к юго-западной советской литературной школе (Ильф, Петров, Багрицкий, Катаев, Олеша и др.).
Одесскому детству, родительской семье, близкому окружению посвящена автобиографическая повесть «На море и обратно», открывающая книгу, задающая тон всему собранию и всей жизни автора. Эту вещь с одинаковым удовольствием и пользой могут читать и взрослые и дети, вычитывая в ней каждый свое, но и нечто общее, исчезнувшее уже в волнах времени, но не вовсе, не бесследно, а может быть, и не навсегда, что доказываю такие книги, как «Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона» В.П. Катаева или представляемая здесь «Иная реальность».
С детства всё начинается, нередко детством и определяется. В случае Руфи Зерновой это именно так – свидетельством тому «другие жизни» писательницы, коих было четыре. «Четыре жизни» - так называется один из сборников Зерновой, вышедших в России после ее смерти. «Иная реальность» - другая книга, но о том же, ибо и она достаточно отчетливо проявляет те же четыре эпохи одной жизни.
Нелегкое, но и радостное приморское южное детство переходит в северо-западную юность – Зернова приезжает учиться в Ленинград, в тот Ленинград, где не только же Киров и коммуналки, но и Ахматова, и детское издательство Маршака, и талантливые студенты, и великие преподаватели. Это уже тридцатые годы, уже начинаются знаменитые людоедские процессы, гражданская война в Испании.
Там-то, в Пиренеях, встречаясь с людьми другого мира, и начинает автор осознавать себя и смотреть на эпоху «широко открытыми глазами». А затем – война, эвакуация, встреча с будущим мужем, замужество – трудная, радостная и очень короткая вторая жизнь. Потому что в 1949-м ее насильственно прервет антисемитская кампания, осудившая и Зернову, и ее мужа – талантливого литературоведа Илью Сермана – на годы лагерей, ссылки, бесправия.
Им, конечно, повезло, ибо каждый «оставил начальнику» немало лет от своих сроков. Освободилась Руфь Зернова в 1954-м – и началась ее третья жизнь – жизнь матери, писательницы, хозяйки «салона» - то бишь советской интеллигентской кухни, где, можно сказать, и проходила лучшая, во всяком случае, наиболее свободная часть жизни советского интеллигента.
Вот там-то – встречи, дружбы, разговоры – все то, о чем написаны лучшие литературные портреты Зерновой, разножанровые, но одинаково интересные. Среди них можно встретить и художественный рассказ, и мемуар, и «очерк жизни и творчества» (как, например, о Валентине Катаеве), и даже рецензию. И рецензия эта будет вполне художественной, а мемуар запомнится навсегда, ибо сделан с мастерством не фотографа, а подлинного живописца, талантливого, думающего, много пережившего.
Нельзя сказать, чтобы Зернову в Советском Союзе не печатали, напротив – печатали, даже в софроновском «Огоньке». Более того, один из главных антисемитов страны, главный редактор центрального еженедельника и певец жизнерадостных колхозных стряпух, Анатолий Софронов к Зерновой даже и благоволил. Но библейское, к тому же не раз повторенное Сталиным об «умеющих видеть», уже давно открыло глаза одесской девочке из еврейской семьи; лагеря, последовавшие после испанского открытия мира, обострили ее глаз до последнего предела, так что следующий этап, «четвертая высота», был для Зерновой, да, конечно, и для всей семьи Серманов неизбежен.
Эмигрантским впечатлениям и встречам посвящены очерки самой короткой части книги - к великому моему читательскому сожалению. Потому что, кажется, Руфь Александровна не старела, а только мудрела. Писала же с каждым годом все лучше и лучше. Да ведь и логично – прожив такую жизнь среди таких людей, имея одесскую закалку, отшлифованную Ленинградом 30-х и сталинскими лагерями.
Более подробно рассказать в коротком отклике невозможно, да и не нужно – читатель сам умён, и он уже все понял. Мне остается лишь попытаться сформулировать свое окончательное представление об этой замечательной книге.
В общем, этот сборник разножанровых текстов на самом деле очень цельная, последовательная, как старый роман, единая вещь, создававшаяся автором всю жизнь; текст, в котором, как на листе черно-белой фотобумаги, лежащей в проявителе, постепенно проступает изображение. Оно, это изображение, раскрываясь, подобно складню, постепенно и неуклонно являет нам жизнь (а хотелось бы сказать – житие) человека в меняющемся окружении и контрастном историческом антураже, жизнь от начала почти до конца, - долгая, яркая, и, конечно, невеселая история о том, как милая одаренная советская девочка становилась, во-первых, еврейкой – то есть чужой советскому монолиту, а во-вторых, писательницей – тоже ведь существом чуждым и всесоюзникам, и синеблузникам, долженствующим шагать в едином порыве.
Кому и почему она становилась чужой - о том, собственно, и вся книга. Каждый же из составляющих ее очерков – напротив, о том, кому и почему писательница оставалась родной. И в этой идейной полифонии ее особенность, лучше же сказать – неповторимость.
Но вот (к теме чуждости) затем ли именно она написана? Не знаю, ведь составляла ее, то есть выстраивала «подколотый, подшитый матерьял» не сама Руфь Александровна. То же, что получилось у составителей, возможно, и не есть совсем уж то, чего хотелось бы автору. Но этого мы уже никогда не узнаем – писательница скончалась в Иерусалиме за девять лет до издания этой книги. Так что теперь и мы, и те, кто идет за нами, будут представлять себе «четыре жизни» Руфи Зерновой прежде всего именно по этой «иной реальности».
© Виктор Распопин
Иллюстративный материал из общедоступных сетевых ресурсов,
не содержащих указаний на ограничение для их заимствования.