Спор, который невозможно закончить. Потому что у каждого свой ответ. И каждый уверен, что прав.
Какой автомобиль в Советском Союзе был по-настоящему народным? Не самым красивым. Не самым быстрым. Не самым престижным. А народным. Тот, который стоял в каждом дворе. На котором ездил отец. Или дед. Или сосед дядя Коля, который по субботам лежал под ним в гараже и матерился сквозь зубы.
Давай разберёмся. Кандидатов много. Победитель один.
Москвич-412. Рабочая лошадка
Он не был красивым. Скажем честно, он был страшноватый. Угловатый, тяжёлый, с вечно ржавеющими порогами и дверями, которые закрывались только с третьего хлопка. И то не всегда.
Но он был. Везде. В каждом городе, в каждом посёлке, в каждом колхозе. Москвич стоил пять тысяч шестьсот рублей. Для инженера с зарплатой сто пятьдесят это три года копить, если вообще не есть. Но копили. Потому что машина это не транспорт. Машина это статус. Машина это «я чего-то добился».
Москвич ломался. Регулярно. Предсказуемо. Карбюратор засорялся в самый неподходящий момент. Печка грела только на одну сторону. Из-под капота текло что-то, и никто точно не знал что. Масло? Тосол? Слёзы инженера, который это спроектировал?
Но его чинили. Вот в чём штука. Отец открывал капот, звал соседа, сосед звал своего друга с третьего этажа. Втроём стояли, смотрели в двигатель, курили, качали головой. Потом один говорил: «Дай-ка ключ на тринадцать». И через два часа Москвич снова ехал. Не быстро. Не тихо. Но ехал.
Запчасти искали как дефицит. Прокладку головки блока цилиндров доставали через знакомых. Тормозные колодки привозил друг из командировки. Всё это хранилось в гараже на полке, завёрнутое в промасленную газету. Как ценность. Потому что это и была ценность.
Москвич-412 брали на ралли. Серьёзно. В 1968 году на марафоне Лондон-Сидней три Москвича доехали до финиша. Все доехали. Англичане удивились. Москвич удивился тоже.
Жигули. «Копейка», «Тройка», «Шестёрка»
А потом появились Жигули. И всё изменилось.
ВАЗ-2101. «Копейка». По лицензии Фиат-124, но переделанная для советских дорог. Усиленная подвеска, другой двигатель, барабанные тормоза сзади вместо дисковых. Итальянцы сделали красиво. Наши сделали крепко.
«Копейка» стоила пять с половиной тысяч. Очередь на покупку три года. Три года. Записывался в очередь, ждал, получал открытку, ехал в магазин. Не в автосалон. В магазин. Автомобильный. Там стояли машины рядами. Цвет не выбирал. Какой дали, такой и бери.
Мой отец получил «тройку» в 1978 году. Светло-зелёную. Он хотел белую, но белые закончились за два часа до него. Зелёную он потом любил до конца. Говорил: «Зато на парковке всегда найду».
Жигули пахли по-особенному. Кто сидел, тот помнит. Дерматин сидений на жаре. Бензин откуда-то из-под заднего сиденья. Резиновые коврики. И ёлочка-освежитель на зеркале, которая через неделю пахнет уже не ёлочкой, а чем-то химическим. Но висит. Полгода висит. Потому что выбрасывать рано.
«Шестёрка» ВАЗ-2106 появилась в семьдесят шестом и стала мечтой. Хромированные молдинги. Фары побольше. Панель приборов с тахометром. Тахометр! Зачем он был нужен в машине, которая разгонялась до ста двадцати по прямой с попутным ветром, никто не объяснял. Но тахометр был. И это было красиво.
«Шестёрка» стоила семь тысяч триста. Целое состояние. Директор завода мог себе позволить. Обычный инженер только если копил лет пять и не ездил в отпуск. Или если стоял в очереди с шестьдесят восьмого года.
По субботам дворы превращались в автосервис. Отцы лежали под машинами на картонках. Ноги торчат, из-под днища голос: «Подай вон ту штуку, ну эту, которая с загнутым концом». Дети подавали. Это был ритуал. Это было счастье.
Запорожец. «Горбатый» и «Ушастый»
ЗАЗ-965. «Горбатый». Маленький, пузатый, смешной. Двигатель сзади. Воздушное охлаждение. Зимой замерзаешь. Летом кипишь. Скорость максимальная девяносто, но после семидесяти такой звук, что страшно за свою жизнь и за жизнь пассажиров.
Запорожец стоил дешевле всех. Три тысячи. Это была единственная машина, которую мог позволить себе обычный работяга. Не инженер. Не начальник цеха. Обычный токарь четвёртого разряда. Поэтому Запорожцы были в каждом дворе, в каждой деревне, в каждом гаражном кооперативе.
Его ругали. Постоянно. Анекдоты про Запорожец были отдельным жанром советского фольклора. «Что общего у Запорожца и беременной женщины? Стыдно, а приятно». «Запорожец это не машина, а место работы». Смеялись все, включая владельцев.
Но ездили на нём. На дачу. На рыбалку. В деревню к бабушке. С тремя детьми на заднем сиденье, мешком картошки в багажнике и тёщей, которая сидит впереди и говорит «медленнее» каждые пять минут.
ЗАЗ-966 «Ушастый» был чуть лучше. Уши это воздухозаборники по бокам. Для охлаждения двигателя. Выглядело странно. Но работало. Более или менее.
Запорожец не уважали. Но любили. Как собаку-дворняжку. Некрасивый, беспородный, ломается через день. Но свой. Родной.
Волга. Мечта
ГАЗ-21 с оленем на капоте. Потом ГАЗ-24 без оленя, но всё равно Волга.
Волга это не автомобиль. Волга это социальный класс. Директор завода. Секретарь обкома. Главврач областной больницы. Генерал. Волга означала: этот человек не простой. Этот человек добился.
В свободной продаже Волг не было. Совсем. Получить Волгу можно было по распределению. От завода. За особые заслуги. Или купить с рук, но за двадцать тысяч, при официальной цене девять. Двадцать тысяч. Это десять годовых зарплат инженера. Квартира стоила дешевле.
Волга была огромной. После Москвича сесть в Волгу это как из коммуналки переехать в отдельную квартиру. Мягкие сиденья. Просторный салон. Багажник, в который помещается всё. Ехала плавно, покачиваясь, как лодка. Не ехала, а плыла.
На Волгах работали таксисты. Жёлтые, с шашечками. Если ты ловил такси и подъезжала Волга, день удался. Потому что обычно подъезжал Москвич с продавленным сиденьем и запахом табака.
Мальчишки во дворе знали все модели наизусть. Чёрная Волга означала начальство. Белая Волга означала скорую или свадьбу. Жёлтая означала такси. Бежевая означала чей-то папа очень серьёзный человек.
Мечтали все. Имели единицы.
Гараж
Отдельно. Потому что советский автомобиль без гаража это полмашины.
Гараж это не место для хранения автомобиля. Гараж это мужской мир. Мужской клуб. Мужская территория, на которую жена не заходит и не спрашивает что ты там делаешь шесть часов в субботу.
Металлический. Или кирпичный, если повезло. Или бетонный в гаражном кооперативе, ГСК номер такой-то. Ворота на петлях, с навесным замком. Внутри пахнет бензином, маслом, резиной и железом. И этот запах навсегда.
Вдоль стен полки. На полках всё. Банки с гвоздями. Жестянки из-под краски. Провода. Шланги. Три домкрата, из которых работает один. Набор ключей на фанерке с нарисованными контурами каждого ключа. Ключ на тринадцать потерян навечно. Остальные на месте.
На гвозде календарь с женщиной. Не скажу какой. Вы знаете какой. Он висит с восемьдесят третьего года. Страницы не переворачивали ни разу.
Яма. Смотровая яма, выложенная кирпичом. Темно, сыро, пахнет землёй. Отец спускался туда с фонариком и пропадал. Снизу слышно стук, звон, потом тишина. Потом: «Подай тряпку». Тряпка это бывшая мамина комбинация. Мама не знает. Лучше ей не говорить.
В гараже пили чай. Зимой из термоса. Летом кипятили на плитке. Кружки алюминиевые, вмятые, закопчённые. Сахар рафинад из коробки. Сидели на перевёрнутых ведрах. Говорили про машины, про работу, про футбол. Не про чувства. Мужики не про чувства. Мужики про карбюратор.
Поездка на море
Раз в год. Событие масштаба лунной программы. Подготовка за месяц. Отец проверяет машину. Мама пакует вещи. Дети сходят с ума от нетерпения.
Выезжали в четыре утра. Темно. Папа грузит багажник. Чемодан. Второй чемодан. Сумка с едой. Палатка. Надувной матрас. Ведро. Верёвка. Канистра с бензином на всякий случай. Всё это в багажник не влезает. Часть на заднее сиденье. Дети сидят между сумками. Ноги на чемодане. Ремней безопасности нет. Есть слова мамы: «Сидите тихо».
Трасса. Двухполоска. Фуры. Обгон вслепую. Мама хватается за ручку над дверью. «Куда ты лезешь!» Папа молчит. Обогнал. Мама молчит тоже. Минут пять.
Через три часа первая остановка. У обочины, на опушке леса. Мама раскладывает газету на траве. Варёные яйца. Хлеб. Помидоры. Огурцы. Термос с чаем. Бутерброды с «Докторской», которые мама сделала в пять утра. Это был самый вкусный завтрак в мире и никакой ресторан с ним не сравнится.
Дети бегают по обочине. Папа проверяет колёса. Пинает шины. Зачем он пинает шины, никто не объяснил за всю историю автомобилестроения. Но каждый советский отец пинал шины. Каждый.
Машина перегревается. Южная трасса. Жара. Из-под капота пар. Отец останавливается, открывает капот, стоит, смотрит. Ждёт. Двадцать минут. Полчаса. Закрывает. Едем дальше.
Приехали. Море. Крым. Или Анапа. Или Сочи. Дети вываливаются из машины и бегут. Мама кричит «переоденьтесь!» В воду в трусах. Маме уже всё равно.
Папа стоит у машины. Смотрит на море. Потом на машину. Потом на маму. Потом опять на море.
Доехали.
Так какой же самый народный?
Москвич надёжный. Копейка любимая. Шестёрка красивая. Запорожец смешной. Волга недоступная.
Я думаю так. Народный это не тот, который лучше всех. Народный это тот, который был. У твоего отца. У моего. У соседа. Который стоял во дворе и в нём жила половина семейных историй.
У кого-то это копейка, в которой ездили на дачу. У кого-то Москвич, в котором отец возил на рыбалку. У кого-то Запорожец, который ломался каждую неделю, и каждую субботу его чинили всем подъездом.
Самый народный автомобиль СССР это не марка. Это тот конкретный, который стоял у вашего дома. С ржавым крылом и тряпкой вместо крышки бензобака. С запахом бензина и маминых духов. С царапиной на двери, за которую отец получил от мамы в восемьдесят четвёртом и до сих пор не починил.
Вот тот и народный.
А какой был у вас? У отца, у деда, у соседа? Москвич? Жигули? Запорожец? А может, Волга?
Расскажите. Марку, цвет, год. И одну историю. Самую запомнившуюся. Ту, от которой до сих пор улыбаетесь.