Перечитывать классику в зрелом возрасте — занятие рискованное и часто неблагодарное. Можно разрушить детские воспоминания. Но иногда случается чудо: книга, знакомая до трещинки на корешке, вдруг поворачивается к тебе гранью, которую ты был просто не в силах разглядеть двадцать лет назад. Именно это произошло со мной при перечитывании «Робинзона Крузо» Даниэля Дефо.
Первоначальная цель была сугубо утилитарной — оценить текст для возможной визуализации аудиокниги. Но уже через несколько страниц о визуализации пришлось забыть. Я понял, что не вижу картинку, я слышу голос. И голос этот звучал совсем не так, как в моем отрочестве.
В юности «Робинзон», как и для многих, был чистой воды приключенческим романом. Гимном воле к жизни и мастеровитости, этаким учебником по выживанию в экстремальных условиях. Он прочно стоял на одной полке с «Таинственным островом» Жюля Верна. Казалось бы, что может быть очевиднее параллели? Робинзон строит хижину — и Сайрес Смит с товарищами обживают гроты. Робинзон приручает коз — и колонисты Линкольна акклиматизируют животных. Робинзон тоскует по дому — и герои Верна мечтают о возвращении в большую жизнь. Более того, Жюль Верн выводит на сцену прямого литературного «двойника» — Айртона, который, прожив несколько лет в полном одиночестве, превращается в озверевшее существо. И тут напрашивается вывод: Дефо утверждает, что человека человеком делает труд, а Жюль Верн спорит с ним, доказывая, что человека создает общество и цивилизация.
Это стройная, красивая теория. Но, перечитав Дефо сейчас, я вдруг понял, что Жюль Верн (если он и вступал в дискуссию) спорил с ветряной мельницей. Ибо «Робинзон» — это не история про то, как построить частокол или испечь хлеб. Это история про то, как построить душу.
Труд в романе Дефо — лишь фон, декорация. Главное действие разворачивается внутри героя. Робинзон не просто выживает на острове — он проходит путь духовного воскрешения. Дефо, человек глубоко религиозный, пишет книгу-исповедь, книгу-проповедь. Его Робинзон — это библейский блудный сын, который, пройдя через горнило бунта и отчаяния, учится слышать Бога.
Вся жизнь героя на острове — это непрекращающийся диалог с Небом. Сначала это робкие, полные сомнений вопросы: «За что?. Потом — осознание Промысла в каждой мелочи: в упавших зернах ячменя, в появлении Пятницы, в спасении с корабля. Робинзон ищет не способ уплыть, он ищет смысл. И обретает его не в строительстве плота или лодки, а в покаянии и смирении.
Это и есть главный, ошеломляющий вывод, который проходит мимо юного читателя, поглощенного динамикой сюжета. Человека делает человеком не способность развести огонь или обтесать доску, и уж тем более не принадлежность к социуму. Человека делает человеком обретение Бога в собственной душе. Встреча с Вечностью на необитаемом клочке суши. Обретя эту встречу, Робинзон обретает покой — то состояние, которое не смогли дать ему ни богатство бразильской плантации, ни даже возвращение на родину в финале.
И здесь я понимаю, насколько точен был Даниэль Дефо. Он писал свой роман в эпоху торжествующего Просвещения, когда Вольтер, Дидро и Шопенгауэр сносили старые алтари, провозглашая культ Разума. В мире, где Бог становился ненужной гипотезой, Дефо осмелился написать роман о том, что гипотеза эта — единственная реальность, способная удержать человека от падения в пропасть отчаяния. Это был его дерзкий спор с веком.
В детстве мы читаем книги про приключения. Взрослыми мы читаем книги про себя. И мне, как тому самому достославному дворецкому Габриэлю Беттереджу из «Лунного камня», хочется сказать, глядя на собственное неведение минувших лет: «Он не читал «Робинзона Крузо» с детства». И добавить: «Посмотрим, поразит ли его «Робинзон Крузо» теперь!
Поразил. Иначе и не скажешь.