Привет,на связи канал «Один человек — все профессии». Сегодня опять большой текст. Не про конкретный инструмент и не про очередной лайфхак. Про то, как изменился сам мир, в котором мы живем, работаем и думаем.
История интернета — это история нас самих, только рассказанная через провода, протоколы и решения миллионов людей, большинство из которых никогда не встречались лично.
Тридцать рублей за полчаса вечности
В начале двухтысячных существовало особое учреждение — компьютерный клуб. Формально это был малый бизнес: несколько рядов компьютеров, системный администратор в углу с видом человека, которому известна какая-то важная тайна, и кассир у входа, отсчитывавший время с точностью хронометриста на Олимпиаде. Хотя, чаще админ и кассир были одним и тем же лицом.
Неформально — это был портал в параллельную реальность, замаскированный под прокуренную комнату. Тридцать рублей за полчаса. Для взрослого — ничто, для школьника — предмет серьезных финансовых расчетов: сколько раз придется отказаться от пирожка в школьной столовой, чтобы накопить на час в сети. Соединение технически называлось «широкополосным» и при этом грузило страницу ровно столько времени, сколько требовалось, чтобы успеть подумать: зачем я ее вообще открывал? Скорее всего, и в клубе это было модемное подключение.
Картинки появлялись полосками сверху вниз. Медленно, как рассвет, только вместо горизонта — пиксели. Это не было неудобством. Это был ритуал. Ожидание с привкусом тайны: что именно проявится из этой цифровой темноты? Но дело, разумеется, не в ностальгии по медленному интернету. Ностальгия по медленному интернету примерно так же разумна, как тоска по кариесу. Дело в другом — в том, ктотогда находился по ту сторону экрана, и в том, что именно они там делали.
В 1999 году на всей планете насчитывалось около двухсот пятидесяти миллионов пользователей интернета. Двести пятьдесят миллионов — это меньше, чем сейчас живет в одних США. Для сравнения: сегодня в сети более шести миллиардов человек, а может и больше. В России пользователей интернета в конце девяностых было несколько сотен тысяч (и я был среди них!)— статистика тех лет туманна, потому что никому особенно не приходило в голову их считать.
Это была горстка людей: технические энтузиасты, академики, сотрудники крупных компаний, для которых доступ в сеть был рабочим инструментом, несколько тысяч молодых людей, которые научились программировать просто потому что им было интересно, и совсем уж редкие персонажи, просто влюбленные в саму идею глобальной связи.
Эти люди строили интернет так, как первые поселенцы строят город на новом континенте — без генерального плана, без инвестора, без отдела маркетинга и уж совершенно без концепции монетизации пользовательских данных. Они делали сайты потому, что им было что сказать, — или потому что сам процесс создания страницы доставлял удовольствие, как доставляет удовольствие постройка сложного механизма, который ни к чему практически не применим, зато работает.
Библиотека, которую построили бесплатно
Чтобы создать страницу в раннем вебе, нужно было знать HTML — язык разметки, на котором пишутся веб-страницы. Не язык программирования в полном смысле — скорее язык инструкций: «здесь заголовок, здесь абзац, здесь ссылка, здесь картинка». Но даже это требовало времени, желания разобраться и определенного склада ума.
Нужно было понимать, что такое хостинг — место, где физически хранится твой сайт, чей-то сервер, подключенный к интернету круглосуточно. Нужно было знать FTP — протокол передачи файлов, с помощью которого файлы с твоего компьютера переезжают на этот сервер. Нужно было, наконец, иметь доменное имя — адрес, по которому тебя найдут.
Все это не было ракетостроением, но было реальным порогом. И этот порог выполнял неожиданную функцию: он отфильтровывал случайных людей. В сеть шли те, кому действительно было что сказать, — или те, кому нравилось ковыряться в коде ради самого ковыряния. Оба типа людей производили нечто ценное.
Результатом стал интернет, который сегодня кажется почти невероятным. Ученый публиковал статью — и она была доступна всем, у кого есть подключение, бесплатно, немедленно, без академических журналов с платным доступом. Энтузиаст собирал архив по истории советского кино — и это был лучший ресурс по теме, потому что делался с любовью и знанием дела, а не под требования рекламодателя. Программист писал код, выкладывал в открытый доступ — и другие программисты использовали его, улучшали, снова выкладывали.
Это была, если воспользоваться термином исследователя Йохая Бенклера, «одноранговое производство на основе общего достояния» — производство, где нет владельца и наемного работника, нет товара и покупателя, есть только люди, которые создают нечто общее и отдают это всем. Важнейшим продуктом этой логики стал Linux — операционная система, написанная коллективно тысячами программистов по всему миру, большинство из которых никогда не получили за это ни копейки. Финский студент Линус Торвальдс в 1991 году написал в почтовую рассылку: «Я делаю свободную операционную систему — просто хобби, ничего серьезного». Сегодня Linux работает на большинстве серверов интернета, на суперкомпьютерах мира, на большинстве смартфонов через Android, на Международной космической станции.
Это доказательство того, что производство без денежного стимула способно создавать вещи, которые коммерческие компании с многомиллиардными бюджетами скопировать не могут. Apache — серверное программное обеспечение, на котором до сих пор работает огромная часть интернета, — тоже открытое и бесплатное. Протоколы, по которым передаются данные, открытые. Браузеры, языки программирования, базы данных — огромная часть инфраструктуры современного интернета написана людьми, которые решили отдать свой труд всем. Это основание, на котором стоит все остальное — включая самые дорогие компании мира. Google работает на Linux. Amazon работает на Linux. Meta (террористы, экстремисты, аццкие сотоны и враги рода человеческого, разумеется) работает на Linux. Весь коммерческий интернет стоит на фундаменте, который построили бесплатно — и этот фундамент никуда не делся, он продолжает расти и по сей день.
Опенсорс не реликт прошлого, а живая параллельная экономика, существующая бок о бок с самым капиталоемким сектором в истории человечества. Ранний веб унаследовал именно эту культуру. Знание было общим. Порнографии тоже было в избытке, что важно упомянуть для полноты картины, — интернет никогда не был монастырем, и это часть его природы, а не отклонение от нормы. Но главным был принцип: информация хочет быть свободной, а у нас наконец есть инструмент, чтобы это осуществить.
Как интернет научился говорить
Одно из самых устойчивых заблуждений об истории интернета — идея о том, что версии веба сменяли друг друга, как правительства после переворота: ночью все было одно, утром — другое. На самом деле каждая следующая версия прорастала изнутри предыдущей, медленно и почти незаметно, как новый слой клеток под старой кожей.
В раннем вебе, который принято называть «веб 1.0», уже были чаты. Не такие, как сейчас, — никакой мгновенной реакции, страница обновлялась целиком при каждом новом сообщении, что создавало эффект разговора через почту, а не живого общения. Но чаты были. Были гостевые книги — раздел на каждом уважающем себя сайте, где посетители оставляли записи: «классный сайт, заходи ко мне» с адресом своего классного сайта. Были форумы, где люди обсуждали что угодно — от Linux до рецептов. Это были зерна того, что потом назовут «пользовательским контентом», — и они прорастали в почве, казалось бы, совсем для этого не предназначенной.
Термин «веб 2.0» придумал в 2004 году Тим О'Рейли — издатель технических книг, человек с редким умением придумывать названия для вещей, которые уже существуют, но пока безымянны. Он описывал сдвиг: интернет перестает быть библиотекой, которую читают, и становится платформой, которую населяют. Пользователь перестает быть читателем и становится участником. Технически это стало возможным благодаря появлению Ajax — подхода к веб-разработке, который позволил страницам обновляться частично, без перезагрузки целиком. Это звучит как скучная техническая деталь, но она изменила все.
Представьте: раньше, чтобы отправить сообщение в чате, страница должна была перезагрузиться полностью — это было как каждый раз перелистывать книгу с начала, чтобы прочитать новую строчку. Ajax сделал страницу живой: новые данные подгружались незаметно, интерфейс реагировал мгновенно. Именно Ajax под капотом у Gmail, у Google Maps, у первых социальных сетей. Именно он превратил статичные страницы в приложения. Но дело было не только в технологии. Дело было в том, что произошло с людьми.
К середине двухтысячных в России интернетом пользовались около двадцати пяти миллионов человек. К 2008 году их стало сорок миллионов. Это уже не техническая элита и не гики — это обычные люди, которым просто стало доступно подключение. Школьники. Пенсионеры. Домохозяйки. Люди, для которых слово «протокол» означало что-то дипломатическое, а не компьютерное.
Когда порог входа упал — сначала до уровня «завести блог за десять минут», потом до уровня «зарегистрироваться ВКонтакте за две минуты», — выяснилось, что у огромного количества людей есть что сказать. Не обязательно важное. Не обязательно умное. Но живое, настоящее, свое. Учитель из Саратова писал про жизнь в провинции так, как никакой столичный журналист написать не мог — просто потому что не жил там. Врач вел блог про медицину изнутри профессии. Мама троих детей публиковала рецепты и собирала аудиторию в тысячи человек. Это было подлинное расширение публичного пространства: миллионы голосов, которых прежде не существовало публично, вдруг зазвучали.
«Живой Журнал» в России стал местом, где формировалась новая публичная сфера — пространство обсуждения, спора, самовыражения, которого не было ни в официальных СМИ, ни в частных разговорах на кухне. Люди читали друг друга через ридеры (RSS-ленты и сейчас живут, только их нельзя путать с алгоритмическими лентами. Это два разных подхода)— специальные программы, собиравшие обновления со всех интересных блогов в одну ленту. Это был настоящий гипертекстовый опыт.
И здесь нужно остановиться и объяснить, что такое гипертекст — потому что это понятие в центре всей истории интернета, и его обычно недооценивают. Гипертекст — это принципиально другой способ существования в информационном пространстве. В линейном тексте — в книге, в газетной статье, в телевизионном репортаже — есть автор, который решает, что ты узнаешь, в каком порядке и с какими акцентами. Ты можешь согласиться или нет, но последовательность задана раз и навсегда. В гипертексте этой последовательности нет. Ты начинаешь читать про историю Константинополя, переходишь по ссылке к статье про греческий огонь, оттуда — к средневековой химии, оттуда — к арабским ученым, которые сохранили античные знания, и вдруг обнаруживаешь, что читаешь про библиотеку Аль-Хакама в Кордове, о существовании которой час назад не подозревал. Ни один редактор не планировал этот маршрут. Ты сам его проложил — и он уникален, он твой. Именно эта случайность столкновения с неожиданным была главным богатством раннего веба.
Ты не только находил то, что искал — ты постоянно находил то, чего не искал. И часто именно это оказывалось самым ценным. Ты мог прийти с одной точкой зрения, а уйти с другой — просто потому что по дороге случайно попал на страницу, которая смотрела на вопрос иначе.
Как свобода превращается в продукт
Параллельно с расцветом блогосферы происходило кое-что другое — незаметное, как медленное изменение климата, которое замечаешь только когда уже пришли наводнения. Бизнес обнаружил интернет.
Сорок миллионов человек в одном месте — это рынок. Рынок, где люди проводят несколько часов в день, где они рассказывают о своих интересах, желаниях, страхах, политических взглядах, любимых марках шоколада. Рынок, где можно показывать рекламу с точностью, которая газетам и телевидению и не снилась. Рынок, где данные о пользователях ценнее самих пользователей потому что данные можно продавать снова и снова, а пользователь приходит и уходит.
Первыми это поняли создатели поисковых систем. Google придумал гениальную схему: поиск бесплатный, зато рядом с результатами — реклама, которую видят люди, только что в точности сформулировавшие свое желание в строке поиска. Человек ищет «купить диван Москва» — и немедленно видит рекламу диванных магазинов. Это реклама невиданной эффективности: ты не угадываешь, кому показать объявление, а точно знаешь, что человек прямо сейчас хочет диван. Эта модель породила бизнес на сотни миллиардов — и была скопирована всеми.
Потом появились социальные сети. Их предложение пользователям было соблазнительным: цифровая идентичность — профиль, где собрано все, что ты хочешь показать миру, друзья, фотографии, история. И это бесплатно. Разумеется, бесплатно — потому что платой были данные и внимание. Здесь важно понять механизм, который изменил все.
Ранний веб был устроен примерно как городская площадь: ты приходишь, говоришь что хочешь, уходишь. Никто не записывает, не анализирует, не строит модель твоего поведения. Социальные сети устроены принципиально иначе: они замечают каждый твой клик, каждую секунду, проведенную на каждом посте, каждое «лайкнул, но не прокомментировал», каждое «прочитал, но не лайкнул». Из этих крошечных сигналов строится портрет, который со временем описывает тебя точнее, чем ты сам мог бы себя описать. Но и это не главное. Главное — что платформы начали использовать эти данные, чтобы решать, что ты видишь. Алгоритмическая лента (в отличие от RSS, о котором мы говорили ранее) — изобретение, которое кажется удобством («тебе показывают то, что тебе интересно»), но на самом деле совершает незаметный переворот. В раннем вебе ты сам решал, куда идти. Ты кликал по ссылкам, выбирал сайты,прокладывал собственный маршрут через информационное пространство.
В мире алгоритмической ленты кто-то другой решает, что ты увидишь — и делает это не из соображений информационной ценности, а из соображений вовлеченности: что заставит тебя остаться дольше, кликнуть активнее, прокручивать не останавливаясь. Алгоритм оптимизирует не качество информации, а время, проведенное на платформе. А что удерживает внимание лучше всего?
Эмоции. Возмущение, тревога, восторг, ненависть — это то, на что человеческий мозг реагирует быстрее всего. Нейтральный взвешенный анализ проигрывает скандальному заголовку в борьбе за внимание всегда. Поэтому алгоритм, оптимизирующий вовлеченность, почти неизбежно оптимизирует и эмоциональный накал — постепенно смещая публичное пространство в сторону крайностей. Именно здесь начала исчезать случайность — то главное богатство, которое давал гипертекст.
Алгоритм не показывает тебе то, что тебя удивит. Он показывает тебе то, что тебе понравится — а «понравится» он вычисляет на основе того, что тебе нравилось раньше. Это мягкая, невидимая форма цензуры: не «этого нельзя», а «это тебе неинтересно». Постепенно мир в экране начинает отражать только тебя самого — чуть более экстремальную, чуть более тревожную, чуть более уверенную в своей правоте версию тебя.
Информационный пузырь — это не заговор и не злой умысел, это математически оптимальный способ удержать пользователя на платформе. Пользователи при этом продолжали производить контент — но его природа изменилась. Ранние ВКонтакте и Facebook были действительно социальными сетями в буквальном смысле: сетями реальных социальных связей, перенесенными в цифровое пространство. Ты видел посты своих друзей, они видели твои.
Потом алгоритм решил, что посты профессиональных медиа удерживают внимание лучше, чем посты друзей, — и начал продвигать их. Любительский пост твоего друга о поездке в Краснодар проигрывал в борьбе за алгоритмическое продвижение профессиональному travel-блогеру, который снял тот же Краснодар с дрона и смонтировал за четыре часа. Не потому что профессионал интереснее — а потому что алгоритм научился отдавать предпочтение тому, на чем задерживается взгляд.
Пользователь не перестал производить. Но его производство стало невидимым. Он продолжал выкладывать фотографии и писать посты — только теперь их видели десять человек вместо ста, потому что алгоритм решил, что профессиональный контент удержит аудиторию лучше.
Пользователь продолжал производить — но платформа присваивала его производство как данные, как сигнал для обучения алгоритма, как рекламный инвентарь. Ты создавал контент бесплатно, платформа продавала рекламу вокруг него, а тебе платила тем, что позволяла продолжать создавать контент бесплатно.
Это и есть то, что следует понимать под «отчуждением» в контексте интернета: не грубый захват, а тонкое и вполне добровольное участие в системе, где ценность производишь ты, а присваивает ее кто-то другой.
Государство замечает сеть
Пока менялась структура сети, менялось и ее отношение к государству — и здесь рунет стал опережающим индикатором того, что потом произошло везде. В России первые уголовные дела за интернет-высказывания появились еще в начале нулевых — единичные, показательные, почти курьезные по нынешним меркам. Дело учителя Поносова, которому предъявили обвинение за нелицензионные программы на школьных компьютерах, облетело весь русскоязычный интернет и казалось абсурдным исключением, а не предвестником системы.
Государство в те годы смотрело на сеть примерно как пожилой профессор смотрит на студенческую вечеринку: «занимаются чем-то своим, нас не трогают, ну и ладно». Поворот случился в 2011-2012 годах. Митинги на Болотной площади были организованы во многом через социальные сети и мессенджеры. Это открытие произвело на власть примерно то же впечатление, что открытие огня на первобытного человека: восторг от возможностей немедленно сменился желанием контролировать.
Интернет вдруг оказался не просто местом, где люди пишут смешное про котов, а пространством политической мобилизации — и с этого момента к нему стали относиться соответственно. Ограничения нарастали с логикой лавины. Сначала единичные блокировки, которые казались случайностью. Потом системные реестры запрещенных сайтов. Потом законы о «суверенном интернете». Потом блокировки целых платформ. Каждый шаг сопровождался объяснениями про защиту детей, национальную безопасность, противодействие экстремизму — и каждый раз круг того, что считается экстремизмом, становился немного шире.
Важно, однако, не совершать ошибку, которую легко совершить: рунет в этом смысле не исключение, а первая ласточка. Западный путь выглядел иначе и шел медленнее — там государство поначалу позволяло корпорациям делать грязную работу по консолидации и контролю, оставляя за собой роль регулятора-надзирателя, а не оператора. Но когда стало ясно, что TikTok знает о пользователях больше, чем ЦРУ, что алгоритмы влияют на выборы, что платформы принимают редакционные решения с последствиями государственного масштаба — западные правительства тоже заинтересовались.
Британия ввела верификацию по паспорту для взрослых. США устроили допрос Цукербергу, а потом принялись запрещать TikTok. Европа приняла регуляторные пакеты, которые фактически дают государству контроль над алгоритмами. Инструменты разные. Риторика разная. Скорость разная. Но направление одно: интернет слишком важен, чтобы оставлять его без присмотра. Это осознание пришло везде, просто в разное время.
Как гипертекст умер в мессенджерах
Последнюю точку в истории старого интернета поставили не алгоритмы и не государство, а Telegram. Это звучит парадоксально: Telegram часто представляют как символ свободы, антицензурную платформу, инструмент свободного слова. И в каком-то смысле это правда. Здесь нет алгоритма, нет таргетированной рекламы в старом смысле, нет системы, которая решает, что именно ты видишь внутри подписанных каналов. Но именно в силу своей природы мессенджеры — и Telegram в первую очередь — стали могильщиками последнего, что оставалось от гипертекста. Объясню, почему это имеет значение.
Когда страница в вебе связана ссылками с другими страницами, происходит несколько вещей одновременно. Читатель может перейти к источнику, проверить первоначальный текст, сравнить интерпретации. Поисковые системы индексируют это пространство — ты можешь найти текст, написанный десять лет назад, если он важный. Сами ссылки создают сеть отношений между идеями: если на материал много ссылаются — значит, его считают значимым. Это примитивная, но работающая система репутации.
Мессенджеры устроены принципиально иначе. Пост в телеграм-канале не индексируется поисковиками — его невозможно найти через Google. Он не связан ссылками с другими текстами — существует в изоляции. Он вытесняется следующим постом за несколько часов. Тема живет максимум сутки — потом ее смыло следующей волной. Информация здесь существует ровно столько, сколько требуется, чтобы ее прочитали, среагировали и забыли. Это создает принципиально новый тип информационного пространства.
Не библиотека, где книги стоят на полках и их можно найти спустя годы. Не площадь, где можно встретить незнакомца с неожиданной идеей. Что-то больше похожее на разговор в баре — прекрасный и живой здесь и сейчас, и полностью испарившийся к следующему утру. Люди больше не делятся ссылками в старом смысле. Если делятся — то максимум с одной платформы на другую, в пределах привычных экосистем. Случайное блуждание по гипертексту, когда начинаешь искать одно, а находишь совершенно другое — этот опыт практически исчез из повседневной жизни большинства людей. Остался он, пожалуй, только в Википедии, которая устроена ровно по принципам раннего веба и работает так же, как тридцать лет назад: добровольцы пишут статьи и бесплатно отдают их всему миру.
А такие гиганты как «Мембрана» — одно из лучших когда-либо существовавших русскоязычных медиа об интернете и технологиях — тихо закрылась. Или «Лавхейт», ,бесчисленные форумы по интересам, самиздатовские журналы, созданные с любовью и нулевым бюджетом, — все это либо умерло, либо превратилось в цифровые музеи, которые существуют, но куда никто не ходит.
На Западе история чуть другая — Reddit и Stack Overflow живы и полны жизни (хотя, Stack Overflow постоянно теряет посетителей), — но и там чувствуется усталость от собственного институционального масштаба. Сообщества, начинавшиеся как кружки по интересам, выросли в медиаплатформы со своими алгоритмами и монетизацией. Бесконечный интернет первых лет сжался до нескольких платформ, платформы — до нескольких каналов, каналы — до одной бесконечной ленты, конца которой не существует по определению. Он стал быстрее, удобнее и беднее одновременно.
Веб 3. Правильная идея в неправильных руках
Примерно с 2008-2010 годов начали появляться люди, которые говорили: надо вернуть интернет людям. Надо создать сеть, которая не принадлежит корпорациям, не контролируется государствами, где власть распределена между участниками. Это называлось «децентрализованным вебом», или «веб 3».
Идея правильная — и исторически обоснованная. Проблема оказалась в реализации. Важно понять: распределенные вычисления, то есть задачи, которые решаются совместными усилиями многих компьютеров, существовали задолго до разговоров о децентрализованном вебе. BOINC — платформа Berkeley Open Infrastructure for Network Computing — запустилась в 2002 году. Ее принцип прост: ты устанавливаешь программу, и когда твой компьютер не занят, он помогает решать научные задачи — моделировать сворачивание белков, искать внеземной разум (буквально: проект SETI@home работал именно так), анализировать климатические данные.
Никакого блокчейна, никаких токенов, никаких инвесторов — просто люди, отдающие мощность своих машин ради чего-то большего. Это работало. Это работает до сих пор. Блокчейн появился позже и решал другую, более специфическую задачу: как совершить транзакцию без посредника, которому обе стороны доверяют? Традиционно такими посредниками были банки, нотариусы, государственные реестры. Блокчейн предложил математическое решение: цепочку записей, которую невозможно подделать, потому что ее контролирует не один сервер, а тысячи компьютеров по всему миру. Это умно. Это элегантно. Это решает реальную проблему. Но дальше произошло странное.
Технологию, созданную для решения конкретной задачи — доверие без посредника — объявили решением вообще всего. На блокчейне предложили строить социальные сети, системы голосования, рынки цифрового искусства, юридические контракты, игры, и еще несколько сотен вещей. Венчурный капитал хлынул в индустрию. Токены продавались за миллионы, проекты оценивались в миллиарды без единого реального пользователя, и все вокруг убеждали друг друга, что это не пузырь, а настоящая революция. Революции не случилось. Децентрализованные приложения так и остались уделом энтузиастов. Проблемы оказались фундаментальными: децентрализованные системы медленнее, дороже и неудобнее централизованных.
Чтобы пользоваться ими, нужно разбираться в приватных ключах, комиссиях за газ и прочих вещах, совершенно не нужных обычному человеку. Веб 2.0 победил за три года, потому что делал жизнь удобнее. Веб 3 за пятнадцать лет не смог этого сделать. Причина глубже, чем кажется. Монополизация сети — это не техническая проблема. Это следствие экономических стимулов и сетевых эффектов: чем больше людей на платформе, тем она ценнее для каждого участника, и этот эффект создает почти непреодолимое притяжение. Люди идут туда, где их друзья, — не туда, где лучше протокол.
Чтобы изменить это, нужно менять стимулы и, возможно, законы. Алгоритмы шифрования здесь не помогут. Реально из всего веб 3 заработала только криптовалюта — что логично, поскольку именно для финансовых транзакций без посредника блокчейн и был создан. Все остальное осталось в экспериментальной зоне.
Следующий веб. Стирание грани между производством и потреблением
И вот здесь появляется то, что сейчас называют искусственным интеллектом — хотя это название немного вводит в заблуждение. «Искусственный интеллект» звучит как нечто, что думает вместо тебя. На самом деле современные языковые модели — это инструмент, который умеет работать с языком так, как ни один инструмент прежде не умел. Не думать — но понимать контекст, строить связные тексты, находить аналогии, объяснять сложное простыми словами, переводить, программировать, рисовать, сочинять музыку.
Чтобы понять, почему это революция, нужно снова вспомнить о стоимости входа. В веб 1.0 создать страницу мог только тот, кто знал HTML. В веб 2.0 — любой грамотный человек за десять минут. В соцсетях — любой человек с телефоном. В мессенджерах порог входа ниже нуля: ты уже внутри, просто напиши что-нибудь. Каждый шаг снижал порог, каждый шаг расширял круг тех, кто может производить. Куда движется эта кривая? В точку, где инструмент не просто доступен всем — а сам предлагает начать. ИИ не просто снизил порог до нуля. Он сделал его отрицательным: теперь инструмент сам пишет текст, если ты ему скажешь, о чем. Но это поверхностное наблюдение, и важно идти глубже.
ИИ первым из всех технологий поставил под вопрос само разделение между производством и потреблением контента. Раньше эти роли были разделены почти абсолютно: есть те, кто создает — журналисты, писатели, разработчики, дизайнеры — и есть те, кто потребляет. Профессии существовали именно потому, что определенные навыки были редкими и требовали нескольких лет обучения. Написать хороший текст. Сделать убедительную презентацию. Написать программный код. Нарисовать иллюстрацию. Смонтировать видео. Для каждого из этих действий существовала отдельная специальность с годами обучения и специфическим рынком труда.
ИИ не делает это за тебя — это важное уточнение, потому что такое представление распространено и неверно. ИИ делает это вместе с тобой— и делает тем лучше, чем точнее ты умеешь формулировать задачу. Промпт — инструкция для ИИ — это уже текст, это уже мысль, это уже авторская позиция. Плохой промпт дает плохой результат. Точный и детальный промпт — хороший. Умение работать с ИИ оказывается новым вариантом старого умения — умения мыслить ясно и формулировать точно. И это, что важно, умение, которое ценилось всегда — просто раньше оно было недостаточным без технических навыков, а теперь стало достаточным.
Чтобы потребить результат работы ИИ, нужно сначала сформулировать задачу. Потребление и производство стали одним действием. Это разрыв с логикой всех предыдущих версий веба. Есть и еще одна вещь, о которой говорят меньше. Языковая модель, в отличие от алгоритмической ленты, не оптимизирует вовлеченность. Ее можно попросить возразить, разрушить твою аргументацию, занять позицию идеологического противника — и она это сделает добросовестно. Это не гипертекст в техническом смысле — ИИ-чат линеен по структуре, это диалог, а не ветвящееся дерево ссылок. Но это нечто похожее по эпистемическому эффекту: возможность случайного столкновения с другой точкой зрения возвращается.
С одной принципиальной разницей: раньше эта случайность была структурной — ссылка могла привести куда угодно по своей природе. Теперь она опциональная — ее нужно специально попросить. Но она есть, и это уже больше, чем дает алгоритмическая лента.
Пузыри, которые лопаются
Здесь, однако, необходима честность, которой часто не хватает в разговорах об ИИ. Тот ИИ, который доступен большинству через платные подписки, — это не «общедоступный инструмент производства» в полном смысле слова. Это аренда. Хорошая аренда, иногда с бесплатным планом, но аренда: модели закрыты, их нельзя изучить, воспроизвести, изменить. Инфраструктура принадлежит нескольким корпорациям. Условия использования могут измениться в любой момент.
Это знакомая история: именно так работали платформы веб 2.0 — сначала бесплатно и с минимальными ограничениями, потом, когда пользователи привыкли и стали зависимы, правила менялись в пользу платформы. Настоящий вопрос ставят открытые модели.
LLaMA от Meta — модель, которую можно скачать и запустить на собственном компьютере. Mistral — французская компания, выпускающая открытые модели, сопоставимые по качеству с закрытыми аналогами. DeepSeek из Китая — модель, показавшая результаты, сравнимые с лучшими американскими системами при значительно меньших затратах на обучение. Эти модели уже существуют. Их уже не закрыть. И здесь история повторяется с почти комической точностью.
В конце девяностых раздулся пузырь доткомов: сотни компаний, оцененные в миллиарды без единого прибыльного квартала, венчурный капитал текрекой, и всеобщее убеждение, что обычные законы экономики больше не применимы. Пузырь лопнул в 2000-2001 годах. Миллиарды испарились. Компании обанкротились. Казалось — интернет убит. Но выжило то, что было построено не на обещаниях и венчурных деньгах, а на открытом коде и добровольном труде.
Linux и Apache к 2000 году уже были хребтом интернет-инфраструктуры — и кризис не уничтожил их, а показал устойчивость. Когда пыль осела, оказалось, что некоммерческое пережило коммерческое не потому что было лучше по каким-то абстрактным критериям, а потому что ему не нужны инвесторы и прибыль каждый квартал. Оно просто есть, пока люди считают его полезным. ИИ-пузырь надувается по той же схеме. Компании оцениваются в сотни миллиардов при убытках. Гонка мощностей — кто построит более быстрые чипы, более дорогие дата-центры. Когда этот пузырь лопнет — а он лопнет, потому что пузыри всегда лопаются, это единственное, что они умеют делать надежно — закрытые корпоративные модели могут не пережить кризиса.
Открытые переживут точно. Горизонт, на котором каждый человек имеет локально запущенный ИИ на собственном устройстве — без подписок, без серверов корпораций, без данных, которые кто-то собирает — становится реальным. Не завтра. Но реальным. Остается, однако, проблема, которую открытые модели не решают автоматически: инфраструктура. Даже если сама модель открыта — дата-центры, видеокарты, на которых обучаются новые модели, электричество промышленного масштаба — все это концентрируется там, где есть капитал. Отчуждение не исчезает, оно переносится на уровень выше: ты производишь свободно, но твое производство зависит от инфраструктуры, которую ты не контролируешь.
Как именно это противоречие разрешится — через децентрализованные вычисления нового поколения, через роботизацию, меняющую структуру физического производства, или как-то иначе — пока открытый вопрос. Ответ будет написан теми, кто сейчас над ним работает.
Парадокс каждого освобождения
Есть одна закономерность, которая проходит через всю историю интернета и о которой редко говорят прямо, потому что она обескураживает.
Каждое «освобождение» пользователя оборачивалось новым захватом. Не злонамеренным — структурным. Это не теория заговора, это описание того, как работает логика снижения порога входа, когда за ней стоят коммерческие интересы. Блог-платформы освободили людей от необходимости знать HTML — и привязали их к платформе. Попробуй перенести десять лет постов из WordPress.com куда-нибудь еще: технически возможно, но большинство людей никогда этого не сделают, потому что это требует усилий, а жизнь продолжается.
Платформа знает об этом — и именно поэтому поначалу была такой щедрой с условиями. Соцсети дали охват, который раньше требовал редакции и рекламного бюджета, — и забрали данные, время, а в итоге и само содержание: алгоритм решает, кто тебя увидит, а значит, кто ты есть в публичном пространстве. Если алгоритм тебя не продвигает, ты практически не существуешь. Мессенджеры вернули что-то похожее на приватность — и создали эфемерность, в которой мысль живет ровно до следующего утра. Все серьезное, что сказано в мессенджере, через три дня недоступно без археологических раскопок в архиве. ИИ дает творческую силу, которой прежде не было ни у кого за пределами узких профессий, — и делает тебя зависимым от чужих серверов, чужих политик использования, чужих решений о том, что модель «может» и «не может».
Это не случайность — это структура. Снизить порог входа, привлечь пользователей, создать зависимость, монетизировать зависимость, изменить условия. Так работает коммерческий интернет, и делает это эффективно, потому что каждый шаг выгоден всем в краткосрочной перспективе: пользователи получают удобство, платформы получают рост, инвесторы получают прибыль. Долгосрочные издержки — потеря автономии, концентрация власти, уязвимость перед изменением условий — размазаны во времени и почти невидимы. Первый веб был устроен иначе по необходимости — в нем просто не было денег и некому было создавать зависимость. Первые сетяне строили общее потому, что иначе просто не умели, а не потому что были альтруистами (хотя и это тоже присутствовало).
Теперь денег в сети больше, чем во всей физической экономике прошлого века. Вопрос в том, возможно ли снова создать что-то, не подчиненное коммерческой логике захвата, — но теперь не из нищеты, а из богатства: из изобилия инструментов, из доступности знания, из возможности строить собственное. Первый веб был свободным из-за своей бедности. Если новый веб будет свободным — то благодаря своему богатству.
Это открытый вопрос, а не обещание. История пока не решила, какой вариант победит. Но то, что вопрос поставлен — это уже кое-что.
P.S. Про один маленький узел
Все написанное выше — не только история и не только теория. Я запускаю собственный сайт — uzelweb.ru. Он пока почти пуст.
Это сознательно: сайт будет расти вместе со мной — без контент-плана, без стратегии монетизации, без личного бренда в маркетинговом смысле этого слова. Просто человек, который думает вслух и оставляет следы — в духе веб 1.0, с инструментами веба, который еще не получил своего названия.
Никакой платформенной экосистемы. Никакого алгоритма между мной и тем, кто читает. Никакого правила о том, что тема живет не дольше суток. То, что написано сегодня, останется доступным через год — не потому что так велит алгоритм, а просто потому что остается. Это маленький эксперимент в том направлении, о котором шла речь.
Можно ли построить место в интернете, которое не принадлежит ни одной платформе и существует просто потому, что его хочется создавать? От ответа на этот вопрос зависит ни много, ни мало, как будущее интернета, а значит, и всего мира.