Во все времена человек пытался быть чем-то большим, чем он есть, — следы этого сохранила и греческая традиция. В рамках гомеровского эпоса мы встречаемся с примерами обожествления — типичный случай выхода за пределы человеческого опыта. Вот, например, отрывок из пятой песни «Одиссеи», где Гомер упоминает Ино, которая, родившись человеком, стала богиней:
Кадмова дочь Левкотея, прекраснолодыжная Ино,
Тут увидала его. Сначала была она смертной,
Нынче же в безднах морских удостоилась божеской чести.
Внутри гомеровского мира божественное состояние отличается от человеческого не только бессмертием. Боги вечно юны, прекрасны, а ещё у них есть удел — особое «рабочее» поле, которое им подотчетно. Богам всегда есть, чем заняться, и они не испытывают фундаментальной скуки. Вечность им, можно сказать, подвластна.
Совсем иной образ вечности, бессмертия и божественного предлагает Платон. Учитывая его концепцию идей, мы — в строгом смысле — должны говорить о том, что вечным, простым и самотождественным является только мир идей. Вечной же является и душа, которая не умирает после смерти и проходит цикл перерождений раз в 1100 лет. Это описывает, например, миф об Эре, который излагается в десятой книге «Государства». Там же Платон упоминает, что божественное состояние и вечное бытие не тождественны друг другу, поскольку душа может сохранять свое несправедливое состояние и совершать неверные выборы жребия при перерождении (620a-d), привожу в сокращении:
Эр видел, как душа бывшего Орфея выбрала жизнь лебедя: из-за ненависти к женскому полу, так как от них он претерпел смерть, его душа не пожелала родиться от женщины. Он видел и душу Фамиры — она выбрала жизнь соловья. Видел он и лебедя, который предпочел выбрать жизнь человеческую; то же самое и другие мусические существа. <…> Случайно самой последней из всех выпал жребий идти выбирать душе Одиссея. Она помнила прежние тяготы и, отбросив всякое честолюбие, долго бродила, разыскивая жизнь обыкновенного человека, далекого от дел; наконец она насилу нашла ее, где-то валявшуюся: все ведь ею пренебрегли, но душа Одиссея, чуть ее увидела, сразу же избрала себе, сказав, что то же самое она сделала бы и в том случае, если бы ей выпал первый жребий.
Интересно, что это один из немногих пассажей Платона, в котором он хвалит Одиссея, который выбирает жизнь без излишков и крайностей, которая может спровоцировать на несправедливые решения — мудрый выбор философа. Однако даже такой подход к делу не приближает душу к обожествлению. Кажется, что система Платона этого вовсе не допускает. Да, душа, особенно разумная, ближе всего к божественному, но допустимо ли полноценное обожествление человека, какое мы видим, например, у Гомера? Платон несколько раз делает такие намеки, один из наиболее известных — в «Пире» (212а), что сделало «Пир» одним из любимых диалогов ренессансных магов:
Неужели ты думаешь, — сказала она, — что человек, устремивший к нему взор, подобающим образом его созерцающий и с ним неразлучный, может жить жалкой жизнью? Неужели ты не понимаешь, что, лишь созерцая прекрасное тем, чем его и надлежит созерцать, он сумеет родить не призраки добродетели, а добродетель истинную, потому что постигает он истину, а не призрак? А кто родил и вскормил истинную добродетель, тому достается в удел любовь богов, и если кто-либо из людей бывает бессмертен, то именно он.
Менее радикально Платон пишет об этом в «Тимее» (90a-d). Он делает оговорку, замечая, что следование разумная жизнь позволяет человеку «обладать бессмертием в той полноте, в какой его может вместить человеческая природа». Впрочем, даже такие оговорки никогда не останавливали интерпретаторов Платона от того, чтобы понять эти места как обожение и удариться в гнозис.
А как Вам кажется — будет ли когда-то раскрыто дело Элины Макропулос, или нам так и придется довольствоваться конечной человеческой природой?
Александра Ильина (а.и.)