Ты помнишь эту дверь. Стеклянная, тяжёлая, с алюминиевой ручкой, которую хватали тысячи рук. Стекло мутное, за ним ничего не разглядеть. Сбоку табличка. Белая, с красной рамкой.
Режим работы: 8:00–20:00. Перерыв на обед: 13:00–14:00.
Перерыв на обед. В магазине. Пришёл в час дня, а магазин закрыт. Продавщицы обедают. Стоишь на крыльце и ждёшь. Никому даже в голову не приходило возмутиться. Ну обедают. Ну подождёшь. Куда ты денешься.
Рядом с табличкой бумажка от руки фломастером: «Сахара нет». Или «Масла нет». Или просто «Нет». Без объяснений. Это тоже нормально. Это жизнь.
Тянешь ручку. Дверь на пружине. Если отпустить, хлопнет так, что вздрогнет весь отдел. Каждый ребёнок получал этой дверью по спине хотя бы раз в жизни.
Заходишь.
Запах
Первое, что бьёт, это запах. Каждый магазин пах по-своему, и одновременно все пахли одинаково.
Хлебный пах тёплым. Мягким. Ещё на подходе к прилавку тебя накрывало. Корка, мякиш, чуть подгоревшее снизу. Мама говорила «не трогай», а ты уже отщипнул от батона по дороге домой. Горбушку. Тёплую. Лучшее, что ты ел в жизни. И даже не понимал этого тогда.
Молочный пах кислым и холодным. Бетонный пол почему-то всегда мокрый. Никто не знал почему. Просто мокрый и всё. Пахло кефиром, даже когда кефира не было. Запах жил в стенах.
Гастроном пах сложнее. Колбаса, рыба, уксус. И ещё что-то неуловимое. Может, это так пахла сама советская торговля. Казённым и общим.
Мясной отдел стоит отдельно. Туда мама заходила одна. Тебя оставляла у входа: «Стой тут, я быстро». Возвращалась через сорок минут с куском, завёрнутым в серую бумагу. Что там было, ты лучше не знал. И не спрашивал.
Продавщица
Она стояла за высоким деревянным прилавком. Белый халат. Белый колпак, из-под которого кудри. Руки большие, красные, натруженные. На безымянном пальце обручальное кольцо, вросшее в палец так давно, что уже не снять.
Перед ней счёты. Деревянные, с костяшками. Щёлк-щёлк-щёлк. Считала быстрее калькулятора. Триста двадцать грамм по рупь-двадцать за кило, щёлк-щёлк, «тридцать девять копеек, следующий!»
Характер у неё был соответствующий. «Вас тут не стояло». «Больше двух в одни руки не даём». «Не нравится, не берите». Она не обслуживала. Она распределяла. Власть у неё была абсолютная. Посильнее, чем у директора магазина. Директор сидел в кабинете. А она стояла за прилавком. И решала.
Но если ты приходил с мамой. Маленький, в шапке набекрень. Она могла перегнуться через прилавок и протянуть конфету. Ириску «Золотой ключик» или карамельку «Дюшес». Просто так. Ни за что. И вся очередь смотрела и улыбалась.
Я вот сейчас думаю, а ведь она не злая была. Уставшая. Восемь часов на ногах. Два выходных в месяц. Двести человек в день, и каждый хочет того, чего нет. Попробуй не озвереть.
Весы
Двухчашечные. Латунные. На одной чаше гирьки: килограмм, полкило, двести грамм, сто, пятьдесят. Маленькие, с напёрсток. Тяжёлые, тёмные от тысяч прикосновений.
На другую чашу шлёп, кусок сыра. Стрелка качнулась. Перевес. Продавщица берёт нож и отрезает тонюсенький ломтик. Стрелка качнулась обратно. Недовес. Отрезает ещё тоньше и кладёт сверху. Качнулась. Замерла.
Ровно триста грамм.
Это правда было искусство. Хорошая продавщица отрезала на глаз с точностью до десяти грамм. Этому учились годами. Не на курсах. На прилавке.
Сыр заворачивали в серую обёрточную бумагу. Толстую, плотную. Она промокала жиром, и к вечеру от авоськи пахло сырным. Этот запах сырной бумаги в авоське, господи. Сейчас бы понюхать, хоть на секунду.
Потом появились электронные весы. Зелёные цифры на чёрном экране. Но продавщицы старой школы им не доверяли. Говорили: «Врут твои весы». И правильно. Гирьки не ломались.
Очередь
В очереди не стояли. В очереди жили.
Заходишь. Видишь хвост. Спрашиваешь: «Кто последний?» Тебе кивают. Встаёшь. Это простой вариант.
А был сложный. Очередь на улице. Зимой. В восемь утра. За чем стоят, не знаешь. Но стоишь. Потому что если очередь, значит, что-то есть. А если что-то есть, надо брать. Потому что завтра не будет.
Номер писали на ладони. Шариковой ручкой. «Вы какой?» «Сто сорок третий». Потом уходили. В другой магазин. Домой. За ребёнком в садик. Возвращались через час. «Я сто сорок третий! Вот, на руке написано!» А тебе: «А мы уже двести прошли. Вас тут не стояло!»
Скандалы. Крики. «Женщина, имейте совесть!» «Я тут с шести утра!» «А я с пяти!»
Но между скандалами шла обычная жизнь. В очереди знакомились. Обсуждали соседей. Узнавали новости. «Слышали, в Океане треску выбросили?» «А на Ленинском масло давали по два куска в руки». Это была социальная сеть. Без интернета, без телефона. Живая. Громкая.
Мама стояла в очередях часами. Бывало, в трёх за один день. За мясом в одном конце района. За маслом в другом. За порошком в третьем. Вечером приходила домой, ставила сумки на пол и садилась на табуретку в коридоре. Просто сидела. Молча. Минут пять. Потом вставала и шла готовить ужин.
Она не жаловалась. Вообще никогда. Это была просто жизнь. Другой не знали.
Авоська
Сетка. Верёвочная. Складывалась в кулак, помещалась в карман пальто. Разворачивалась и вмещала столько, что удивительно.
Но был один момент. Авоська прозрачная. Всё видно. Нёс батон, весь подъезд в курсе. Нёс бутылку, весь двор обсуждает. «Опять портвейн потащил», говорила соседка с третьего этажа, глядя в окно.
Слово «авоська» от «авось». Авось что-нибудь купить удастся. Вышел из дома, авоська в кармане. На всякий случай. Вдруг повезёт.
Внутри обычно одно и то же. Батон белого, торчит сверху. Бутылка молока. Треугольный пакет кефира. Двести грамм «Докторской» в бумаге. Пачка сахара. И банка килек в томате, потому что кильки были всегда.
Полиэтиленовых пакетов почти не было. А если были, их стирали и сушили на верёвке. Как бельё. Это не шутка. Пакет с надписью «Marlboro» или «Montana» вообще считался вещью. Его носили красиво. Логотипом наружу. Пакет как аксессуар. Звучит дико, а так и было.
Что стояло на полках
Вот тут начинаются споры. Одни говорят «всё было». Другие говорят «ничего не было». И знаете что? Оба правы.
Зависело от города. В Москве одно. В областном центре другое. В районном посёлке третье. Три разных страны в одной.
Но кое-что стояло ВЕЗДЕ. В каждом магазине от Бреста до Владивостока.
Берёзовый сок. Трёхлитровые банки. Бледный, сладковатый. Стоял рядами. Никто не брал. А он стоял. Терпеливо. Годами.
Килька в томате. Жестяные баночки по двадцать семь копеек. Мужики брали к пиву. Студенты ели с хлебом на ужин. Кильку можно было найти в любой точке Советского Союза. Там, где больше вообще ничего нет, кильки были. Надёжнее автомата Калашникова.
Бычки в томате. Морская капуста. Яблочный сок в трёхлитровых банках. Болгарский горошек в стеклянных банках. Горошек берегли на Новый год, для оливье. Не дай бог открыть раньше.
Хлеб. Белый и чёрный. Батон тринадцать копеек. Буханка чёрного шестнадцать. Хлеб был всегда. Это святое. Этим не шутили.
А колбасы не было. Ну т.е. «Чайная» по рупь-тридцать появлялась иногда. «Докторская» по два-двадцать пореже. Копчёная вообще никогда. За копчёной ехали в Москву. Четыре часа на электричке в одну сторону. Покупали палку и везли домой. Как трофей с войны.
Масло сливочное по три-шестьдесят за кило. Когда было, брали сразу два куска. Когда не было, мазали хлеб маргарином. И никому не рассказывали.
«Выбросили!»
Самое советское слово. Не в смысле выкинули на помойку. Наоборот. В смысле привезли, дали, появилось в продаже.
«В универмаге финские сапоги выбросили!»
И всё. Район взрывается. Тётя Валя звонит маме. Мама звонит подруге. Подруга звонит сестре. Через двадцать минут очередь в двести человек. Половина не знает за чем стоят. Стоят на всякий случай. Выбросили же.
Сапоги финские. Настоящие. С импортной подошвой. Рублей двадцать пара. На прилавке сорок пар. В очереди двести человек. Математика простая. Каждый пятый уйдёт в сапогах. Остальные уйдут ни с чем.
Давали по одной паре в руки. Размер не выбираешь. Какой достался, такой и бери. Малы? Отдашь сестре. Велики? Толстые носки наденешь и нормально. Главное, финские. Импортные.
Выбрасывали не только сапоги. Чешский хрусталь. Югославские стенки. Польскую косметику. Индийский чай со слоном. Венгерский горошек. Слово «импортное» звучало как заклинание. Своё было. А вот хорошее надо было доставать. Именно «доставать». Не покупать.
Талоны
Это конец восьмидесятых. Горбачёв, перестройка, ускорение, гласность. И вдруг талоны.
Листочек бумаги. Напечатан криво, на плохой серой бумаге. «Талон на сахар. Март 1989. Один килограмм на человека». Рядом талон на масло. На мыло. На водку. На стиральный порошок.
Мама вырезала их ножницами. Аккуратно, по пунктирной линии. Раскладывала по конвертам. Подписывала: «сахар», «масло», «мыло». Прятала в сервант, за хрусталём. Как деньги. Нет, важнее денег. Деньги-то были. Купить на них было нечего.
В магазин шли с талонами. Без талона не продадут. Забыл дома, иди обратно. Неважно, что стоял два часа. Без талона нельзя.
Мне тогда было мало лет, и я не понимал. Видел, что мама вырезает бумажки и прячет их. Спросил: «Мам, а зачем?» Она сказала: «Так надо». Я больше не спрашивал. По голосу понял, что не надо.
Талоны отменили в девяносто втором. Но к тому времени уже появились другие проблемы. Другие очереди. Другая страна.
Молочный
А закончу хорошим. Потому что молочный отдел это действительно было хорошо.
Бутылки. Стеклянные, с широким горлом и фольговой крышкой. Серебряная крышка означала молоко. Зелёная означала кефир. Полосатая жёлто-серебряная это ряженка. Фиолетовая это ацидофилин. Никто не знал, что такое ацидофилин. Но крышка была красивая.
Бутылки мыли и сдавали обратно. Пятнадцать копеек за штуку. Для ребёнка это целое состояние. Насобирал три бутылки у подъезда и ты богач. Мороженое плюс газировка из автомата. Лето спасено.
Сметану продавали из бочки. Алюминиевый бидон, продавщица открывает крышку, зачерпывает черпаком. Густая, жёлтая, настоящая. Приходишь со своей банкой, и тебе дешевле. Банка пахнет сметаной потом ещё два дня, даже после мытья.
Молоко разливное тоже в свою тару. Шли с бидончиком. Алюминиевый, маленький, с крышкой на защёлке. Или с трёхлитровой банкой. Продавщица наливала, и оно пахло коровой. Парным. Тёплым. Настоящим. Не из пакета.
А пакеты, кстати. Треугольные. Тетраэдры. Поставить невозможно, падает. Открыть аккуратно невозможно, ножницами режешь угол и молоко брызгает на стол. Хранить можно только в кружке, углом вверх. Неудобно. Абсолютно. Но почему-то все вспоминают их с улыбкой. Может, потому что молоко в них было вкусное. А может, потому что детство.
***
Советский магазин это не магазин. Это место, где ты учился ждать. Стоять. Терпеть. Радоваться тому, что досталось. Нести батон в авоське и не съесть по дороге. Ну ладно, горбушку съесть. Но только одну.
Это место, где мама была самой сильной. Три очереди за день. Три сумки. Три этажа пешком. И ужин на столе к семи вечера. Каждый день. Без выходных. Без жалоб. Без слова «устала».
Я только сейчас понимаю, сколько это стоило ей. Тогда не понимал. Тогда просто ел горбушку и думал, что так у всех.
А вы помните свой магазин? Тот, куда ходили с мамой? Помните запах? Помните продавщицу, которая считала на счётах?
Напишите в комментариях. Что покупали? Что стояло на полках в вашем городе? И честно, только честно: скучаете по тем магазинам? Или по себе маленьким, с авоськой в руке?